1. Колыван
В деревне его звали Колываном. Имя настоящее — Николай Иванович Тропин — почти никто и не помнил. Да и фамилия как будто сама за него всё сказала: тропы, тропинки, лес. Так и вышло.
Ему было шестьдесят три. Росту — небольшого, но жилистый, сухой, с длинными руками и цепкими пальцами. Лицо — узкое, обветренное до красноты, с глубокими складками у рта и светлыми, почти прозрачными глазами. Глаза эти были странные — они никогда не смотрели прямо, а всё куда-то вбок, вдаль, как будто он постоянно высматривал что-то, чего другим не видно. Борода — седая, редкая, клочковатая. Одевался всегда в одно и то же: штормовка защитного цвета, старые болотные сапоги, на голове — выцветшая кепка с длинным козырьком.
Жил он один. На самом краю, у леса. Даже не в доме — в бывшей лесниковой сторожке, которую сам подлатал ещё в девяностые. С тех пор так и жил. Без электричества. Без газа. С печкой-буржуйкой, с колодцем, с ружьём на стене. Не то чтобы он людей сторонился — просто ему с ними было скучно. А им с ним — непонятно.
Колыван знал лес, как никто.
Знал каждую тропу. Каждую звериную лазейку. Каждое болотце и каждый ручей. Знал, где растёт клюква, а где — морошка. Знал, где токуют глухари и где медведица вывела медвежат. Знал, какая погода будет завтра — по тому, как пахнет мох. Знал, когда пойдёт рыба и когда повалятся грибы.
Он мог пройти по лесу тридцать километров, ни разу не сверившись с компасом. Мог определить, сколько часов назад здесь прошёл лось — по капле слюны на кусте. Мог по едва заметной вмятине во мху сказать, что здесь ночевал заяц, а здесь — охотник с собакой, и было это позавчера, и охотник тот хромает на правую ногу.
Деревенские относились к нему с опасливым уважением.
— Колыван — он леший, — говорили бабы. — Лес его уважает. Зверь его боится. Он с ними разговаривает.
Колыван слышал эти разговоры и усмехался в бороду. Ни с кем он не разговаривал. Просто слушал. И смотрел. И понимал. Этого было достаточно.
2. Пропажа
Случилось это в конце августа.
Стояла жара. Духота. Уже вторую неделю не было дождя, и лес стоял сухой, потрескивающий, наэлектризованный. Пахло хвоей и пылью.
Пропал мальчик.
Шестилетний Серёжа, сын приезжих дачников. Они сняли дом на лето — городские, молодые, с двумя детьми. Серёжа был младший. Тихий, задумчивый, всё время что-то рассматривал под ногами — жучков, травинки, камешки. Мать говорила: «Натуралист растёт».
В тот день они пошли за грибами. Вся семья: отец, мать, старшая дочка и Серёжа. Отошли от деревни километра на три. Лес там был не сказать чтобы глухой — смешанный, светлый, с берёзами и елями. Отец увлёкся: попался хороший белый, потом ещё один, потом целая семейка подосиновиков. Мать собирала сыроежки. Дочка плела венок.
А Серёжа увидел бабочку.
Она была большая, яркая — махаон, с жёлто-чёрными крыльями. Мальчик пошёл за ней. Бабочка перелетала с куста на куст, и он шёл. Шаг. Ещё шаг. Ещё.
Когда он оглянулся — никого не было.
Он крикнул: «Мама!» — никто не ответил. Крикнул громче: «Папа!» — лес молчал. Только ветер шумел в кронах да где-то далеко стучал дятел.
Серёжа пошёл обратно — как ему казалось. Но лес — он хитрый. Он не пускает того, кто его не знает. Мальчик шёл час. Два. Три. Лес становился гуще. Темнее. Незнакомее. Он уже не узнавал ничего вокруг.
А родители тем временем подняли тревогу.
Сначала искали сами. Потом позвали деревенских. Потом вызвали полицию. К вечеру в деревне уже гудело: собралось человек сорок — мужики, бабы, даже старики. Прочесали квадрат за квадратом. Никого.
Ночью искать перестали — темно. Но родители не спали. Мать сидела на крыльце с фонарём и смотрела на лес. Вдруг — выйдет! Вдруг — найдётся! Отец ходил кругами, сжимая кулаки. Дочка спала — её уложили у соседей.
Наутро прибыл вертолёт. Из района приехал отряд МЧС. С собаками. С тепловизорами. С рациями.
Прошли сутки. Ни следа.
3. Старик
На второй день к начальнику поискового отряда подошёл один из деревенских мужиков.
— Слушай, командир. Вы Колывана позовите.
— Кого?
— Колывана. Старик у нас тут. Лес знает — как свою избу. Он найдёт.
Начальник — молодой, городской, в новеньком снаряжении — скривился.
— У нас, папаша, современное оборудование. Собаки. Вертолёт. Если уж мы не нашли...
— А вы позовите, — упрямо повторил мужик. — Хуже не будет.
Пошли к Колывану.
Он сидел на завалинке у своей сторожки и строгал какую-то деревяшку. Увидел делегацию — отложил нож. Выслушал. Помолчал.
— Двое суток, говорите?
— Двое.
— Ночью холодно было. А мальчонка в чём?
Мать, которую привели вместе со всеми, всхлипнула:
— В футболке... в синей футболке и шортиках...
Колыван покачал головой.
— Плохо. Но живой ещё. Двое суток — это край. Но живой. Показывайте, где последний раз видели.
Пришли на место. Колыван долго стоял. Молчал. Смотрел. Не на землю — куда-то вдаль. Ноздри раздувались — он нюхал воздух. Потом вдруг опустился на корточки. Провёл пальцами по траве. По мху. По коре берёзы. Встал. Прошёл несколько шагов. Опустился снова.
— Сюда шёл, — сказал он негромко.
— Откуда знаете? — удивился начальник МЧС.
— Мох примят. Мальчонка лёгкий, но не настолько. Видите — травинки сломаны. И вот — нитка. Синяя. От футболки.
Все склонились. Действительно — на сучке висела микроскопическая синяя нитка. Никто её не заметил.
— Пошли, — сказал Колыван. — Далеко он ушёл. Но поспеем. Если без глупостей.
4. Поиск
Они шли быстро. Колыван впереди — лёгкой, почти неслышной походкой. За ним — четверо спасателей с рациями, собака, отец мальчика. Остальным велели ждать.
Колыван шёл уверенно. Иногда он останавливался. Опускался на корточки. Разглядывал что-то в траве — невидимое, непонятное. Потом выпрямлялся и шёл дальше. Направление менялось. Казалось, он петляет. Но в этом петлянии был свой, особый смысл.
— Вот здесь он споткнулся, — говорил Колыван. — Видите — кочка сбита, и вот ладошка отпечаталась. Маленькая. Детская.
— Вот здесь он плакал. Сидел на пеньке. Слеза капнула — вон, на листе ещё не высохла.
— Здесь он пить хотел. Спускался к ручью. Видите — камешки сдвинуты.
Спасатели переглядывались. Это было похоже на колдовство.
— Как вы это видите? — не выдержал один.
— Глазами, — коротко ответил Колыван.
Шли час. Два. Лес становился дремучее. Темнее. Начались болотистые места. Собака нервничала — скулила, рвалась с поводка.
— Чует, — сказал кинолог. — Но направление взять не может. Кругами ходит.
— Потому что мальчонка кругами ходил, — отозвался Колыван. — Заплутал. А собака по следу идёт. Но я уже знаю, где он.
— Где?
Колыван показал пальцем куда-то влево.
— Там. В Черёмуховом логу. Там старая охотничья землянка. Забытая уже. Мальчонка на неё набрёл. Спрятался от холода. Живой. Только ослаб.
— Откуда вы...
— А вот оттуда, — Колыван поднял с земли маленький прутик. — Он ветки ломал. Чтобы дорогу помечать. Но не с той стороны. Вот здесь — свежий слом. И второй через три шага. И третий. Он шёл туда. К логу.
Он двинулся вперёд — быстрее, чем раньше. Остальные едва поспевали.
Через полчаса они вышли к землянке.
Она была старая, полузаросшая, почти незаметная среди кустов черёмухи. Крыша просела. Вход зарос папоротником. Но папоротник был примят. Кто-то недавно продирался внутрь.
— Серёжа! — крикнул отец.
Из землянки донёсся слабый, едва слышный голос:
— Папа...
5. Живой
Отец бросился к землянке первым. Раздвинул папоротник. Пролез внутрь.
Серёжа сидел в углу, на куче сухого мха и веток. Грязный. Искусанный комарами. Замёрзший. Но живой. Когда он увидел отца, он не заплакал — сил не было. Только прошептал:
— Я бабочку ловил...
— Нашёл, — сказал отец. — Нашёл, сынок. Тихо. Всё хорошо.
Мальчика завернули в тёплую куртку. Дали попить. Он дрожал, но глаза уже блестели — живые, ясные. Он даже улыбнулся. Чуть-чуть. Самую малость.
Когда выбирались обратно, один из спасателей поравнялся с Колываном.
— Слушай, отец. Я пятнадцать лет в МЧС. Я всякое видел. Но как ты вычислил эту землянку? Как ты мог знать, что она там есть?
Колыван пожал плечами.
— Дык я ж тут родился. Я этот лес с малолетства знаю. Каждую яму. Каждую землянку. Их тут три было. Две обвалились. А эта ещё стоит. Куда ещё мальчонке деваться? Холодно ночью. Он живой — значит, укрытие нашёл. А укрытие тут одно. Вот и вся наука.
Спасатель покачал головой.
— Не наука это. Дар.
— Может, и дар. Только дар этот — не от Бога. От жизни. Я в этом лесу шестьдесят лет. За шестьдесят лет тут и дурак всё выучит.
6. После
Когда вернулись в деревню, мать Серёжи бросилась к Колывану. Упала на колени. Схватила его за руки.
— Спасибо... родненький... век за тебя молиться буду...
Колыван смутился. Отнял руки. Отвернулся.
— Да ладно. Чего там. Вставай. Не надо.
Потом начальник МЧС подошёл. Пожал руку.
— Вот мой телефон, Иван... э-э...
— Николаич.
— Николай Иванович. Если что — в любое время. Вы нам таких спецов позарез не хватает.
— Нет, — сказал Колыван. — Я по лесу один хожу. Мне так привычнее.
И ушёл. К себе. В сторожку.
Серёжу отправили в районную больницу — на всякий случай. Но врачи сказали: здоров. Обезвоживание лёгкое, переохлаждение, царапины. Ничего страшного. Через три дня выписали.
Перед отъездом из деревни мать с отцом пришли к Колывану. Принесли подарки: тёплый свитер, резиновые сапоги — новые, хорошие, — и целый ящик продуктов. Колыван посмотрел, крякнул.
— Ну, сапоги ладно. Свитер тоже. А это зачем? — кивнул на продукты.
— От чистого сердца, — сказала мать.
— Ладно, — сдался Колыван. — Принимаю.
Серёжа, уже бодрый, бегал по двору. Рассматривал всё. Особенно его заинтересовали какие-то деревянные фигурки, которые Колыван вырезал тем самым ножом, что строгал в день, когда пришли за помощью. Фигурки были — звери: лось, медведь, заяц, лиса.
— Дедушка, а это вы сами?
— Сам.
— А мне такую можно?
Колыван помедлил. Потом взял с полки маленького деревянного глухаря. Протянул мальчику.
— Держи. Только смотри — в лесу не теряйся больше.
— Не буду, — серьёзно сказал Серёжа. — Я теперь только с вами в лес пойду. Вы дорогу знаете.
Колыван усмехнулся.
— Дорогу, малец, все знают. Главное — не куда идти. А зачем. Ты за бабочкой пошёл. А бабочка — она летучая. За ней не угонишься. Ты лучше грибы собирай. Они на месте стоят.
Мальчик кивнул. Может, и не всё понял. Но запомнил.
7. Осень
Прошло два месяца.
В октябре Колыван сидел у себя на завалинке и смотрел, как падают листья. Вдруг — слышит: машина. По лесной дороге, подпрыгивая на корнях, шёл старый уазик. Из уазика вышли Серёжины родители. И сам Серёжа. В тёплой куртке, в шапке.
— Здравствуйте, Николай Иванович.
— Здорово, — удивился Колыван. — Вы чего?
— А мы, — сказал отец, — дом купили.
— Какой дом?
— Да в деревне вашей. Тот самый, который снимали. Хозяева продавали. А мы взяли. Серёжа сказал: «Хочу туда, где дедушка Колыван живёт. Он меня лесу научит».
Колыван помолчал. Кашлянул. Потёр переносицу.
— Научить, — повторил он. — Лесу, говоришь?
— Ага! — Серёжа уже стоял рядом, с горящими глазами. — Вы меня научите следы читать? И как мох понимать? И где землянка?
— Ну... — Колыван смотрел то на мальчика, то на его родителей. — Можно и научить. Дело нехитрое.
— Нехитрое, — усмехнулся отец. — Пол-области вас в пример ставят, а вы «нехитрое».
Колыван махнул рукой. Но было видно — доволен.
— Ладно, — сказал он. — Заходите. Чай поставлю. Только у меня тут не город. Никаких удобств. Печка. Керосинка. Вода из колодца.
— Ничего, — сказала мать. — Переживём.
И они зашли в сторожку. В тесную, тёмную, пропахшую травами и дымом. Сели за грубо сколоченный стол. Колыван разлил чай по жестяным кружкам.
А Серёжа уже держал в руках новую деревянную фигурку — не то волка, не то собаку — и спрашивал:
— Дедушка, а как вы узнали, что я ветки ломал? А как вы слезу на листе увидели? А почему собака не нашла, а вы нашли?
И Колыван отвечал. Медленно. Обстоятельно. Как будто сам вспоминал что-то давно забытое. И глаза его — светлые, почти прозрачные — смотрели не в сторону, как обычно, а прямо на мальчика. И в них что-то теплилось.
Что-то похожее на радость.
За окном падал жёлтый лист. Лес стоял тихий, осенний. Он тоже слушал. И казалось — одобрительно кивал верхушками сосен. Потому что у леса появился ещё один ученик. И у Колывана — ещё один друг.