На лестничной клетке перед дверью квартиры стоят незнакомые женщины. В руках — цветы. Во взгляде — тяжёлое, почти враждебное отчуждение. Они смотрят на открывшую дверь Тамару так, словно именно она отняла у них главную мечту жизни.
Она не захлопнула дверь. Не стала объяснять. Вышла на площадку, спокойно взяла букеты и ровно поблагодарила каждую.
Вот в этом жесте — почти весь её характер. И весь ответ на вопрос, который не утихает уже больше пятнадцати лет: кем была Тамара Синявская рядом с Муслимом Магомаевым? Верной вдовой? Разлучницей? Или женщиной, которая тихо победила всех, кто считал её чужой?
«Вот за этим голосом я бы пошла на край света»
Ей было двадцать лет, когда она услышала его по радио. Незнакомый, удивительной глубины баритон. Молодая певица замерла, дослушала до конца и произнесла вслух:
— Вот за этим голосом я бы пошла на край света.
Она ещё не знала, чей это голос.
Потом было мимолётное знакомство за кулисами — в шестьдесят пятом году, на сборном концерте. Знаменитый Магомаев подошёл к новой солистке Большого, узнал, где она служит, и с улыбкой заметил:
— Вы слишком скромная для этого театра.
Разошлись. Тамара даже не связала этого обаятельного человека с тем баритоном из приёмника.
Прошло пять лет. В семидесятом году Муслим смотрел телетрансляцию конкурса Чайковского. На экране пела Синявская. Он вскочил с кресла:
— Что за меццо-сопрано! Глубокое, красивое!
Два голоса существовали параллельно. У каждого — свои гастроли, своя слава, своя сложившаяся жизнь. Но они уже расслышали друг друга сквозь тысячи чужих выступлений. Их история началась не с прикосновения и не с признаний. Сначала была музыка.
«Я наконец нашёл свою Ольгу»
Прежде чем говорить о Магомаеве — нужно сказать, кем была Тамара Синявская сама по себе. Потому что за красивой легендой о великой любви её собственная история часто исчезает.
Маленькая Тамара росла в московских дворах — без отца, с матерью, которая мыла полы и пела по воскресеньям в церковном хоре редким густым альтом. Девочка начала напевать мелодии в три года. В шесть её отвели во Дворец пионеров. Но стоять во второй линии она не захотела — добилась перевода в хор. Потом были правительственные концерты, поездка за границу, запах большой сцены.
В восемнадцать лет она пришла на прослушивание в Большой театр. Без диплома консерватории. После ночи на солнечных ожогах, с температурой под тридцать девять. Взяла две ноты, услышала собственный хриплый звук, махнула рукой и ушла за кулисы, не дождавшись реакции комиссии.
Её взяли единогласно.
В труппе она держалась просто: открыла рот и запела. Без интриг, без кабинетных переговоров. Если в кулисах назревало напряжение — шла мириться первой. В тесном театральном корабле, где нельзя поругаться с партнёром и завтра же петь с ним дуэт о любви, это оказалось редким умением.
Потом был вечер, когда основная труппа улетела на гастроли в Милан, а стажёрам дали редкий шанс. Партнёром Синявской стал сам Сергей Лемешев. После спектакля великий тенор подошёл к ней:
— Я наконец нашёл свою Ольгу.
В театральном мире такие слова весят больше любых регалий. А на конкурсе Чайковского в семидесятом году за Синявскую проголосовала Мария Каллас — и после финального гала подошла к переводчице с коротким посланием:
— У этой девочки роскошный голос. Но она использует только одну треть своего дарования.
Не комплимент. Строгая мерка от человека, знавшего цену оперной славы.
«Вы» вместо домашних тапочек
Второго октября семьдесят второго года. Бакинская филармония. Поэт Роберт Рождественский подводит Муслима к Тамаре:
— Муслим.
— И вы ещё представляетесь? — отвечает она. — Вас знает весь Советский Союз.
Официальный график Декады русского искусства в Азербайджане перестал для них существовать в тот же вечер. Магомаев водил гостью по улочкам старого города, показывал чайханы, знакомил с местной кухней. На экскурсии на Нефтяные Камни они намеренно отделились от группы — чтобы побыть наедине посреди открытого моря.
Но романтика разворачивалась не в вакууме. Муслим был с другой. Тамара — замужем за артистом балета Сергеем Бережным. Человеком, который в самый тяжёлый период её жизни взял на себя быт, домашнюю тишину и поддерживал каждый выход на подмостки. Она называла его своим ангелом-хранителем. Уйти от плохого партнёра легко. Оставить того, кто тебя вытащил после тяжёлой утраты, — нравственный тупик.
Она сама называла это внутренней трагедией.
Муслим не отступал. Когда Тамара уехала на стажировку в Милан с твёрдым намерением разобраться в себе и остаться друзьями — он звонил каждый вечер. Разговоры по сорок минут, иногда по два с половиной часа. Записи новых песен прямо в трубку. Охапки роз в миланскую квартиру. Когда она заикнулась о дороговизне звонков, он жёстко пресёк тему: финансовые вопросы решает мужчина.
Очень скоро выяснилось: их тайна им не принадлежит. Советские телефонистки выводили знакомые голоса на громкоговорители и всем коллективом слушали ночные диалоги как многосерийную радиодраму.
Ноябрь семьдесят четвёртого. Москва, ресторан «Баку». Снаружи — толпа поклонников на холоде. Муслим не выдержал, открыл окна второго этажа и прямо в свадебном костюме запел для улицы. В тот же вечер он сорвал голос на морозном сквозняке и заработал тяжелейший бронхит.
Их праздник с первой минуты не принадлежал только им двоим.
В совместной жизни у них сложились странные, со стороны почти непонятные правила. Даже наедине, после многих лет брака, они обращались друг к другу на «Вы». Никакой холодности — осознанное желание удержать ту высоту, с которой всё началось. Тамара называла себя восточной женой: решения Муслима в творчестве не обсуждались. Это было железным правилом.
Две оперные звезды прожили вместе тридцать четыре года именно потому, что между ними всегда оставалась граница взаимного почтения. Дистанция не отдаляла — она защищала брак от ежедневной рутины.
Карниз на пятнадцатом этаже
Первые годы после свадьбы были далеки от глянцевой картинки. Под одной крышей сошлись два неуступчивых характера. Муслим вспыхивал мгновенно, мог заводиться из-за любой мелочи, а потом молча брал сумку, ехал в аэропорт и покупал билет до Баку. Без хлопков дверью, без долгих выяснений. Просто улетал.
Остывал так же стремительно, как заводился. Следующим вечером звонил из Баку — ласковым, виноватым голосом, словно вчерашней бури не существовало. А вернувшись домой, смотрел на жену и улыбался совершенно детской, обезоруживающей улыбкой.
Самолёт на Кавказ стал их спасительным предохранителем. Он улетал не от Тамары, а от разрушительной вспышки — чтобы в гневе не сказать того, что уже нельзя исправить.
Его любовь редко умещалась в обычные формы. Однажды во время спектакля в Казани на сцену прямо в разгар второго действия вынесли сто пятьдесят три гвоздики. Муслим лично прилетел в другой город, чтобы удивить жену. Тамара признавала: он регулярно срывал её выступления — огромными букетами, появлением в директорской ложе, от которого зрительный зал разворачивался к нему и переставал смотреть на певцов.
А ещё был карниз. Пятнадцатый этаж гостиницы, очередная размолвка, двери закрыты изнутри. Муслим не захотел ждать утра. Перелез через перила балкона, пошёл по узкому внешнему карнизу над бездной к её окну — и постучал в стекло:
— Куку!
Обычные мужчины так не делают. Этому нельзя научиться по книгам.
Домашний врач против курильщика
Детская игра Тамары в поликлинику — с настоящими карточками пациентов и рецептами за подписью «Врач Синявская» — перенеслась во взрослую жизнь. Домашний врач Синявская постоянно выстраивала режим: беречь связки, не пить холодного, не курить.
Муслим жил вопреки. Курил пачку за пачкой, поглощал мороженое в огромных количествах, перед важными съёмками неделю сидел на кофе и табаке, чтобы похудеть для кадра. На тревоги жены отвечал фатализмом: бог дал дар, бог и заберёт.
Бороться с этим было бесполезно. Тамара придумала другое. Из Франции она привезла гигантскую электрическую мороженицу — несла тяжёлый аппарат через весь аэропорт на руках. Дома решили сразу опробовать, но молока в холодильнике не оказалось. Муслим без раздумий залил в машину апельсиновую газировку.
Так на их кухне появилось фирменное мороженое из «Фанты».
За этой лёгкостью уже чувствовалась беспомощность Тамары перед человеком, который не хотел жить по инструкции. Она принимала его — со всеми правилами, которые он сам же нарушал.
«Мне нужно было быть рядом»
В девяносто третьем году Муслим заболел. Тамара посмотрела на мужа и поняла: репетиции, афиши, оперные партии — всё это теперь на другом берегу.
Профессиональный вокал не прощает раздвоенности. Чтобы выдать настоящий оперный звук, певица обязана мобилизовать организм целиком. Выходить под софиты и отдавать залу эту мощь, когда дома лежит человек, чьи силы требуют тишины, — она не смогла.
Объяснила просто:
— Мне нужно было быть рядом.
Своё прощание с публикой Синявская выстраивала по жёсткому закону: лучше уйти на полгода раньше, чем на пять минут позже. Последний спектакль в Большом — опера «Царская невеста», партия Любаши, пик вокальной формы, несмолкающие овации. Дверь за кулисы закрылась.
Приглашения из Большого приходили вплоть до две тысячи тринадцатого года. Каждый раз театр получал вежливый отказ.
«Пускай поют. Значит, он жив»
Двадцать пятого октября две тысячи восьмого года в московской квартире у Магомаева остановилось сердце.
Целый год после этого Тамара не подходила к телефону. Три года не появлялась на публике. Чтобы заглушить оглушительную тишину в опустевших комнатах, она завела привычку: едва проснувшись, сразу включать телевизор. Никакого интереса к передачам — важна только иллюзия, что в квартире есть кто-то живой.
Ей казалось: вот-вот щёлкнет замок в прихожей, Муслим войдёт с порога, и нужно привычно идти варить кофе. Четырнадцать лет подряд она плакала каждый день. Лишь в июле две тысячи двадцать второго, в свой день рождения, вдруг поймала себя на ощущении, что впервые может искренне улыбнуться без надлома.
Спасением стала работа. Кафедра вокала, фонд наследия Магомаева, ученики. Вместо положенных сорока минут — полтора часа с каждым. Сама каждое утро начинает у рояля с распевки.
Первые годы она наотрез отказывалась брать в класс баритонов: слышать песни мужа в чужом исполнении было физически тяжело. Потом барьер рухнул. И однажды она произнесла:
— Пускай поют. Значит, он жив.
«Память о гении принадлежит только его жене?»
В две тысячи двадцатом году вышел биографический сериал «Магомаев». Синявская отдала проекту четыре года жизни: выверяла сценарий, консультировала режиссёров, утвердила на главную роль Милоша Биковича.
На неё обрушился шквал критики.
Родные певца были недовольны вольным обращением с фактами, вымышленными персонажами, интимными сценами. Сводный брат Муслима Юрий заявил в интервью: к семье никто за советом не обращался, Синявская фактически приватизировала бренд «Магомаев» и единолично решает, каким он останется в истории.
Потом объявился американский бизнесмен Даниэль Финьян с заявлением, что он сын певца — от музыкального редактора, с которой Магомаев был близок долгие годы. Официальных экспертиз он так и не прошёл. Синявская отреагировала коротко и жёстко: попытка нажиться на чужом имени.
Она предпочла не вступать в публичные перепалки. Молчала — так же, как молчала у двери с букетами в руках, когда на неё смотрели стеклянными, колючими глазами.
Её ответом стало расписание будней: кафедра, ученики, открытые мастер-классы. В две тысячи двадцать третьем — государственная награда за наставничество. В две тысячи двадцать четвёртом — «Золотая маска». Весной две тысячи двадцать пятого — большой мастер-класс в школе Гнесиных.
Претензии разбиваются об это расписание. Она не заперла память о муже в архивах. Она каждый день пропускает через учеников ту школу звука, которой когда-то жили они двое.
Каждое утро в московской квартире звучит голос Муслима. Потом она едет к студентам — учить их петь так, чтобы эта музыка оставалась не застывшим портретом на стене, а живым дыханием. Пока молодые певцы разбираются, о чём поют, история двух артистов перестаёт быть музейной витриной.
И вопрос о том, кто имеет право на его память, теряет смысл. Право берут не спорами — а работой.