Виталий протирал подоконник третий раз за утро. Тряпка была почти сухой, но он водил ею по пластику, словно от чистоты этого подоконника зависело всё. В каком-то смысле так и было.
Квартира-однушка на четвёртом этаже панельной девятиэтажки пахла свежей краской. Стены в комнате он перекрасил в минувшие выходные, выбрав светло-серый: продавщица в строительном магазине сказала, что этот цвет создаёт ощущение чистоты и порядка. Виталий не верил в ощущения от цвета, но послушал. На всякий случай.
На холодильнике, прижатые пластиковыми магнитами, висели четыре рисунка. Домик с большими окнами и непропорциональной трубой. Кошка или собака, точно он не знал. Ещё один домик, но уже с деревом. И фигурка человека с надписью «папа», выведенной крупными, чуть заваливающимися вправо буквами.
В углу комнаты стояла детская кроватка. Белая, с бортиками. Он купил её два месяца назад и каждую неделю менял бельё, хотя спать в ней было некому. Пока.
Телефон на столе завибрировал.
– Ну что, нашёл кого? – голос Лёхи, бригадира с соседнего участка, звучал так, будто тот жевал и говорил одновременно. Скорее всего, так и было.
– Нашёл вроде бы. Она сегодня придёт.
– Нормальная хоть?
– Лёх, мне не невеста нужна. Мне нужно, чтобы женщина в квартире была, когда проверка придёт.
На том конце замолчали. Потом бригадир хмыкнул.
– Ладно, понимаю. Но ты аккуратнее. Если опека узнает, что ты им спектакль устроил...
– Не узнает.
Виталий нажал отбой и положил телефон экраном вниз. За окном ноябрь вытряхивал из деревьев последние листья, двор был пустой, качели раскачивались сами по себе, будто по ним только что скользнул ветер.
Ему тридцать восемь. Прораб на стройке. Рост метр восемьдесят, руки в мозолях, мизинец на правой кривой после перелома семилетней давности. Если бы попросили описать себя, он сказал бы: «Нормальный мужик, работаю». И не понял бы, почему этого мало для того, чтобы воспитывать собственного ребёнка.
Соне семь. Первый класс. Живёт у бабушки, Ларисы Степановны, четвёртый год. С тех пор как мать Сони уехала. Просто уехала. Сначала «на время», потом «скоро вернусь», потом перестала отвечать на звонки. Лариса Степановна оформила временную опеку. А Виталий работал по четырнадцать часов, потому что ипотеку никто не отменял, а денег на адвоката тогда не было. Так и вышло: дочь у бабушки, отец через дорогу, и между ними стена из документов, характеристик с работы и актов обследования жилищных условий.
Адвокат, которого Виталий нанял весной, сказал прямо: «Формально у вас всё в порядке. Работа, жильё, характеристика. Но суд смотрит на картинку целиком. И полная семья выглядит убедительнее одинокого отца. Особенно если бабушка приведёт свидетелей, что вы не справляетесь».
Виталий не стал спорить. Он вообще редко спорил. Просто пошёл и начал искать человека, который согласится сыграть роль.
Звонок в дверь раздался ровно в два. Виталий открыл и увидел женщину в тёмной куртке, с собранными в хвост волосами и тканевой сумкой через плечо.
– Маргарита. – Она протянула руку. Ладонь была сухой и прохладной. – Можно Рита.
– Виталий. Проходите.
Рита вошла и остановилась в прихожей. Ей было лет тридцать пять, может чуть больше. Ростом где-то метр семьдесят, худая, с резковатыми чертами лица и маленькой родинкой на шее, чуть ниже уха. Когда снимала куртку, машинально заправила волосы за левое ухо. Потом ещё раз.
– Галя сказала, вам нужна женщина для проверки. – Голос у неё был негромкий, ровный, без лишних интонаций. Как у человека, привыкшего экономить слова.
– Из опеки придут через неделю. Инспектор осмотрит квартиру, поговорит. Нужно показать стабильную семейную обстановку.
Рита кивнула. Прошла на кухню, не спрашивая. Тронула пальцем магнит на холодильнике, посмотрела на рисунки. Задержалась на том, где «папа».
– Сколько ей?
– Семь. Первый класс.
– Где она сейчас?
– У бабушки.
Рита ничего не сказала. Открыла кран, закрыла. Провела рукой по столешнице, будто проверяя на пыль. Заглянула в комнату, увидела кроватку.
– Давно купили?
– Два месяца.
– Знаете, в этом возрасте ребёнку нужна обычная кровать. Не с бортиками.
Виталий почувствовал, как жар поднимается от шеи к ушам. Он не подумал. Просто увидел в магазине детскую кроватку и купил, потому что в его голове «кровать для ребёнка» выглядела именно так. С бортиками и мягкой простынкой.
– Заменю.
– Замените, – Рита снова заправила волосы за ухо. – И ещё. Сколько вы платите?
Они обсудили сумму. Виталий назвал цифру, которую мог себе позволить. Рита помолчала, согласилась. Без торга.
Перед уходом она задержалась у двери.
– Приду в среду. Надо подготовиться нормально. Если инспектор хоть на секунду усомнится, что я тут живу, всё рассыплется.
Дверь закрылась. Виталий стоял в прихожей и думал о кроватке с бортиками. О том, что не знает, какая кровать нужна ребёнку в первом классе. И о том, что чужая женщина заметила это за полминуты.
В среду Рита пришла с двумя пакетами. В первом лежали полотенца: два светлых, одно маленькое, для рук. Во втором были женские тапочки, халат и коробка травяного чая.
– Базовый набор. – Она разложила вещи на диване деловито, как хирург раскладывает инструменты. – Полотенца в ванную, тапочки у входа, халат на крючок за дверью.
Виталий смотрел, как она ходит по его квартире, расставляя чужие вещи в нужных местах. Тапочки поставила рядом с его ботинками, но чуть в стороне. Халат повесила так, чтобы виднелся краешек, когда дверь ванной приоткрыта. Коробку чая определила на полку рядом с его кофе.
– У вас три банки растворимого и больше ничего. Женщина, которая здесь живёт, точно пьёт чай.
Из сумки появилась кружка. Белая, с рисунком в виде лимонных долек. Рита поставила её на сушилку рядом с его единственной, тяжёлой глиняной.
– Теперь ванная. – Зашла, вышла через минуту. – Женский шампунь? Нет. Крем для рук? Нет. Зеркало нормальное?
– А какое нормальное?
– Большое. Чтобы можно было смотреться, а не только бриться.
Виталий записывал в телефон. Список рос. Шампунь, крем, зеркало, пара женских вещей в шкафу, фотография вдвоём на полке. На слове «фотография» он поднял голову.
– Где мы фотографию возьмём?
– Сядем рядом на лавочке, попросим кого-нибудь снять. Распечатаем.
– Мы же не пара.
Рита посмотрела на него ровно, без выражения.
– Нам и не надо быть парой. Нам надо быть убедительными.
Они сели на кухне. Виталий сделал кофе, Рита заварила свой чай. Запах бергамота смешался с горечью растворимого, и на мгновение кухня запахла иначе: не как место, где мужчина ест в одиночестве над раковиной, а как место, где утром кто-то разговаривает.
– Расскажите, что будет на проверке, – попросила Рита.
Инспектор придёт, осмотрит квартиру, составит акт. Проверит санитарные условия, спальное место, продукты. Поговорит с ним и с «сожительницей» о быте ребёнка: школа, кружки, режим дня.
Рита отпила чай.
– Режим дня вы знаете?
– В каком смысле?
– Во сколько Соня ложится спать? Что ест на завтрак? Какой любимый предмет в школе?
Виталий открыл рот. И закрыл. Он знал, что дочь любит рисовать. Что она тихая. Что стесняется улыбаться, потому что передние зубы ещё не выросли. Но режим дня, завтраки, любимый предмет... Бабушка отвечала за это. Бабушка всегда отвечала за всё.
– Узнайте, – сказала Рита. – До следующей встречи. Спросите у дочери, запомните. Вы должны отвечать так, будто это ваша ежедневная жизнь.
Он кивнул. В горле стало тесно, как бывает, когда задача оказывается сложнее, чем мог себе представить.
В субботу Виталий стоял перед знакомой дверью на третьем этаже кирпичной пятиэтажки. Подъезд пах лестничной пылью и старой штукатуркой.
Лариса Степановна открыла не сразу. Посмотрела поверх очков, которые всегда висели у неё на цепочке и покачивались, как маятник.
– Виталий Андреевич, вы же на прошлой неделе приходили.
– Вторая суббота месяца. Имею право.
Она отступила, пропуская. Квартира была большой, трёхкомнатной, с портьерами и мебелью, которую покупали ещё при Советском Союзе. Пахло глаженым бельём и цветочным освежителем, стоявшим в каждой комнате.
Соня выбежала из дальней комнаты. Два хвостика, колготки с узором, платье с воротничком. Бабушка одевала её так, будто ребёнок собирался не к папе, а на приём.
– Папа!
Она обхватила его ноги. Виталий присел, прижал её к себе. От волос пахло детским шампунем, и от этого запаха у него перехватило дыхание. Не от грусти. От невозможности вместить в одни объятия всё, что хотел ей сказать, но не мог подобрать слов.
– Привет, Сонь. Как дела?
– Хорошо! Я тебе рисунок нарисовала. Пойдём покажу.
Она потащила его за руку. Комната была идеальной: розовые стены, книжная полка с энциклопедиями, рабочий стол с настольной лампой. Ни одной игрушки на полу. Всё по местам, как на витрине.
На столе лежал лист. Дом. Деревья. Две фигурки, большая и маленькая.
– Это мы. Наш дом. Только я не знаю, какого цвета у нас дверь. Какого?
Виталий посмотрел на рисунок. Большая фигурка держала маленькую за руку, а у маленькой была улыбка на всё лицо.
– Зелёного. У нас зелёная дверь.
– Зелёная, – повторила Соня серьёзно и потянулась к карандашам.
Лариса Степановна стояла в дверном проёме, скрестив руки. Ростом она была чуть выше полутора метров, но заполняла проём целиком, как стена.
– Долго будете? У Софии расписание. В четыре английский.
– В четыре уйду.
Она кивнула и ушла на кухню. Виталий слышал, как загремела посуда: громче, чем нужно.
Он сел рядом с дочерью и смотрел, как она рисует. Карандаш двигался уверенно: зелёная дверь, жёлтые окна, красная крыша. Дом на рисунке был лучше любого настоящего, потому что в нём не было стен, через которые нельзя пройти.
– Сонь, – он наклонился ближе. – А ты во сколько ложишься спать?
– В девять.
– А что на завтрак ешь?
– Бабушка делает омлет. Или творог. А я хочу блины, но бабушка говорит, блины только по воскресеньям.
– Какой любимый урок?
Соня прикусила нижнюю губу, подумала.
– Рисование. И чтение. Мы читаем про животных.
Он запоминал. Девять. Омлет или творог. Блины по воскресеньям. Рисование и чтение. Повторял про себя, как первоклассник, учащий стихотворение.
Когда уходил, Соня стояла в прихожей и смотрела снизу вверх.
– Пап, а когда я буду жить у тебя?
Лариса Степановна в кухне поставила что-то на стол. Глухой стук.
Виталий присел, застегнул дочке верхнюю пуговицу на кофте.
– Скоро, Сонь.
Слово «скоро» прозвучало как обещание, в которое хочешь верить больше всего на свете, но не знаешь, имеешь ли на это право.
Лук зашипел на сковороде. Рита стояла у плиты, а Виталий чистил картошку за столом, неловко, срезая толстые куски вместе с кожурой.
– Тоньше, – сказала она, не оборачиваясь. – Половину выбросите.
– Я всю жизнь так чищу.
– Вот и удивляетесь, почему ведро быстро наполняется.
Он усмехнулся. Рита говорила мало, но точно.
В холодильнике теперь были продукты, которых он сам бы не купил: творог, куриное филе, яблоки, пачка масла, кефир. Она составила список и молча положила перед ним. Он всё купил, не вычеркнув ни строчки.
Запах жареного лука поплыл по кухне: острый, домашний.
– Вам на работе не говорят? – спросил Виталий. – Что по вечерам ходите к незнакомому мужчине?
Рита переложила лук лопаткой.
– Я работаю в гостинице. Уборщицей. Смена до двух, потом свободна. Никому нет дела, куда я иду после.
– А семья?
– Нет.
Слово упало коротко, как створка захлопнувшегося окна. Виталий больше не спрашивал. Но через минуту Рита заговорила сама, не оборачиваясь.
– Я в детдоме выросла. В Калуге. До шестнадцати. Потом училище, общежитие, работа. Семьи не было, если вы об этом.
В кухне стало тихо. Только масло потрескивало на сковороде да тикали настенные часы.
– Я не об этом, – сказал Виталий. – Просто неудобно, что вы тратите время.
– Время у меня есть. Денег нет. Всё честно.
Она повернулась, и их взгляды встретились. У Риты были прямые, спокойные глаза человека, которого трудно чем-то удивить. Не жёсткие. Привыкшие.
Когда ужин был готов, они сели за стол вдвоём. Обычная варёная картошка с луком и куриной грудкой, без изысков. Но за столом впервые за долгое время сидели двое, и на секунду Виталий подумал, что именно так и должна выглядеть та самая «стабильная семейная обстановка» из документов.
Потом отогнал мысль.
– В воскресенье надо сфотографироваться, – напомнила Рита, убирая тарелки. – Я поглажу вашу рубашку. И блузку свою принесу. На фото мы должны выглядеть обычно.
– Обычно.
– Как пара, которая вместе год. Не влюблённые, не чужие. Просто живут.
Она точно знала, как это должно выглядеть, хотя никогда не имела. И Виталий не стал спрашивать откуда. Есть вещи, которые человек знает не по опыту, а по его отсутствию.
В воскресенье встретились в парке. Ноябрьский воздух пах сырой листвой и бензином от проезжающих по соседней дороге машин. Скамейки стояли мокрые, пустые. Рита принесла плед, расстелила на одной.
Сели рядом. Он в рубашке, она в светлой блузке под курткой. Прохожий, которого попросили, сделал три снимка.
На первом оба смотрели в камеру с одинаковым напряжённым выражением. На втором Виталий отвернулся. А на третьем Рита что-то сказала, он засмеялся, и получилось то самое «обычно», которого они добивались.
Распечатали в фотоателье за углом. Рита вставила снимок в рамку и поставила на полку, рядом с рисунками Сони.
– Рамка дешёвая, – сказала она, поправляя. – Это хорошо. Дорогая выглядела бы подозрительно.
Виталий подумал, что Рита знает о чужих домах больше, чем человек, у которого никогда не было своего. И что знание это досталось ей дорого.
В понедельник позвонил адвокату. Дата инспекции подтвердилась: четверг, одиннадцать утра. Инспектор Елена Борисовна Новикова.
– Будьте естественными, – сказал адвокат. – И ради бога, не переигрывайте.
«Не переигрывать» звучало просто. На деле это означало выучить наизусть распорядок дня, которого ещё не существовало, и называть чужую женщину по имени так, словно делаешь это каждое утро.
Во вторник вечером Рита пришла в последний раз перед проверкой. Принесла несколько своих вещей: кардиган, пару обуви, книгу с загнутыми страницами. Расставила с точностью декоратора. Кардиган бросила на спинку стула, словно только что сняла. Обувь у входа, правый ботинок чуть впереди левого, как бывает, когда разуваешься на ходу. Книгу положила на тумбочку у кровати, раскрытую корешком вверх.
– Не трогайте ничего. Пусть лежит, как лежит. Живой беспорядок лучше мёртвого порядка.
Перед уходом сняла с шеи шарф: серый, вязаный, мягкий. Повесила на крючок в прихожей.
– Это тоже часть? – спросил Виталий.
– Просто забыла. Заберу в четверг.
Она ушла. Шарф остался. Виталий посмотрел на него и не стал снимать.
Накануне инспекции всё чуть не рассыпалось.
Лариса Степановна пришла без предупреждения. Позвонила вечером, Виталий открыл в домашних штанах и футболке, с мокрыми руками: мыл посуду.
– Добрый вечер, Виталий Андреевич. Ненадолго.
Она вошла, не дожидаясь приглашения. Медленно прошла в комнату и остановилась у кровати. Той, что заменила кроватку с бортиками: обычная односпальная, низкая, с деревянным каркасом.
– Обновка, – произнесла она нейтрально. Губы поджались.
– Соне нужна нормальная кровать. Она выросла из детской.
– София прекрасно спит у себя. В проверенных условиях.
Слова «проверенные условия» прозвучали с такой гордостью, будто речь шла о стерильной операционной.
Лариса Степановна заглянула на кухню. Открыла холодильник, и Виталий увидел, как её брови чуть приподнялись при виде полных полок. Творог, яблоки, кефир, куриное филе в контейнере. Она закрыла дверцу молча.
Потом увидела кружку с лимонными дольками на сушилке. Повертела в руках. Поставила обратно.
– У вас гости бывают?
– Иногда.
– Женщины?
Виталий вытер руки полотенцем. Медленно, каждый палец отдельно.
– Лариса Степановна, зачем вы пришли?
Она посмотрела поверх очков. Цепочка качнулась.
– Убедиться, что вы понимаете ситуацию. Суд будет решать, где лучше ребёнку. И мне хотелось бы обойтись без театральных эффектов.
– Каких эффектов?
– Новая кровать. Полный холодильник. Чужая кружка. – Она загнула три пальца. – Мне достаточно одного звонка, чтобы проверили, кто к вам ходит. Соседи видят. Подъезд маленький.
Радиатор под окном щёлкнул, пустив горячую воду. Виталий стоял у стены и смотрел на женщину, которая четвёртый год растила его дочь и искренне считала, что имеет на это больше прав.
– Я хочу забрать Соню, – сказал он тихо. – Я её отец.
– Вы отец на бумаге. А я каждый вечер проверяю уроки. Каждое утро заплетаю ей волосы. Каждый раз, когда она болеет, сижу у постели. Где вы были всё это время?
– Работал.
– Вот именно.
Она ушла. Дверь закрылась мягко, без хлопка, и от этой мягкости стало хуже, чем если бы хлопнула. Виталий сел на табуретку, уставившись на кружку с лимонными дольками.
Потом достал телефон.
– Она знает, что ко мне кто-то ходит. Соседи видели.
Рита молчала секунду. Потом ровным голосом:
– Значит, в день проверки приду рано утром. Как будто ночевала.
Он хотел сказать, что, может, стоит всё отменить. Что риск слишком большой. Что если поймают на обмане, станет только хуже. Но вместо этого сказал:
– Хорошо.
Четверг начался с запаха.
Рита пришла в восемь утра и первым делом включила духовку. Из сумки достала пакет с тестом.
– Печенье, – объяснила она, не дожидаясь вопроса. – Квартира должна пахнуть домашней едой, а не краской.
К десяти пахло ванилью и свежезаваренным чаем. Рита переоделась: блузка, домашние брюки, волосы собраны в мягкий пучок. Без каблуков, без косметики. Она выглядела так, как выглядит женщина, которая дома, в привычном пространстве, просто живёт.
Виталий надел выглаженную рубашку. Побрился. Стоял посреди собственной кухни и чувствовал себя гостем.
– Расслабьте плечи, – сказала Рита, протирая и без того чистый стол. – Вы стоите, как перед строем. Сядьте. Выпейте кофе. Когда позвонят, идите к двери спокойно.
Он сел. Налил кофе. Руки подрагивали, и он обхватил кружку ладонями, чтобы унять дрожь. Кофе был горьким и слишком горячим, но это было хорошо: было за что держаться.
В одиннадцать ноль три раздался звонок.
Елена Борисовна Новикова оказалась высокой женщиной под пятьдесят, в строгом пальто и с кожаной папкой в руках. Лицо усталое, но не злое. Глаза внимательные, из тех, что замечают невымытый плинтус и пустую полку одновременно.
– Здравствуйте. Виталий Андреевич?
– Проходите.
Она сняла пальто. Рита вышла из кухни с полотенцем в руках, улыбнулась коротко.
– Маргарита. Чай или кофе?
– Чай, если можно.
Инспектор начала осмотр. Методично, точно по списку. Прихожая: детские вещи на нижних крючках, обувь на полке. Ванная: зубная щётка, мыло, полотенце с рисунком. Кухня: холодильник, продукты, посуда. Комната: кровать для ребёнка, рабочий стол с лампой, книжная полка.
Елена Борисовна делала пометки в блокноте. Карандашом, мелким почерком.
– Ребёнок пока не живёт с вами?
– Пока нет. Но всё готово.
– Вижу. – Она обвела взглядом кухню, села за стол. – Маргарита, вы давно вместе?
Рита села рядом с Виталием. Не вплотную, но близко. Положила руку на стол рядом с его рукой. Не касаясь, но обозначая.
– Около года.
– Работаете?
– Гостиница «Центральная». Горничная. Смена до двух, остальное время дома.
Инспектор записала. Повернулась к Виталию.
– Расскажите о дочери. Распорядок дня, привычки, что любит.
Виталий вдохнул. И начал.
Соня ложится в девять. Завтракает омлетом или творогом, а по воскресеньям просит блины. Любит рисование и чтение, сейчас читает книгу про животных. Стесняется улыбаться из-за зубов. Рисует дома. Всегда. На каждом рисунке: большие окна и зелёная дверь.
Слова шли легко. Не потому что заучил. А потому что всё это была правда. Единственная настоящая правда посреди аккуратно расставленных декораций.
Елена Борисовна слушала, не перебивая. Когда он закончил, закрыла блокнот.
– Акт подготовлю в течение недели. Копию получите через адвоката.
Она ушла. Виталий закрыл дверь и привалился к ней спиной. Рита стояла в коридоре, прислонившись к стене.
Тишина.
– Нормально? – спросил он.
– Нормально.
И она улыбнулась. Не широко, не ярко. Просто уголки губ чуть приподнялись, и лицо стало другим: мягче, моложе, будто кто-то стёр с него невидимый слой усталости.
Виталий выдохнул так, будто не дышал все эти полчаса.
Звонок от адвоката пришёл в понедельник.
Виталий стоял на стройке, в каске и рабочих перчатках, когда телефон завибрировал в кармане.
– Виталий Андреевич, проблема. Козлова подала заявление. Утверждает, что ваша сожительница по указанному адресу не проживает. Соседи подтвердили: женщину видели лишь несколько раз.
Бетономешалка гудела в десяти метрах. Виталий отошёл за угол строительного вагончика.
– И что теперь?
– Инспектор обязана провести повторную проверку, без предупреждения. Если подтвердится, что вы предоставили ложные сведения о составе семьи... – адвокат помолчал. – Суд расценит это как попытку обмана.
Виталий стоял за вагончиком и смотрел в серое небо. Ветер бил в лицо мелкой строительной пылью. В голове было пусто, как в разобранном доме: стены на месте, а внутри ничего.
Он позвонил Рите.
– Бабушка подала жалобу. Соседи.
Пауза. Потом:
– Понятно. Что будешь делать?
Впервые она обратилась к нему на «ты». Он не заметил.
– Не знаю. Адвокат говорит, если придут, а тебя нет...
– Могу переехать к тебе. До повторной проверки.
Ветер свистел в щели между вагончиками.
– Это значит жить вместе, – произнёс он наконец. – По-настоящему.
– Это значит спать на диване и вешать халат в ванной. Не больше.
Он думал весь день. Ходил по стройке, отдавал команды, проверял кладку, подписывал накладные. И всё это время внутри шла другая работа: тихая, мучительная, как когда отдираешь старые обои, слой за слоем, до голого бетона.
Одно дело, когда женщина приходит на пару часов и уходит. Другое, когда она поселяется в твоей квартире и ты знаешь, что всё это ложь. Инспекция, суд, бабушка, Соня. Нити сходились в одну точку, и точка была простой: он врал. Хотел как лучше, а получилось вранье.
Вечером пришёл домой, сел за стол и долго смотрел на фотографию в рамке. Они с Ритой на скамейке. Он смеётся. Она чуть наклонила голову, волосы выбились из-за уха. Снимок выглядел настоящим. Может, в тот момент что-то и было настоящим.
А потом Виталий снял рамку с полки и убрал в ящик стола.
Утром позвонил Рите.
– Не нужно переезжать. Я скажу правду.
Долгое молчание.
– Ты понимаешь, чем это грозит?
– Понимаю.
Ещё пауза.
– Ладно.
Адвокат выслушал и сказал: «Вы с ума сошли». Виталий ответил: «Может быть». И попросил организовать встречу с инспектором.
Кабинет отдела опеки: маленькая комната с двумя столами, стеллажом папок и окном на парковку. Пахло бумагой и остывшим чаем.
Елена Борисовна сидела за столом. Перед ней лежала кожаная папка, рядом стояла картонная коробка с копиями документов. Козлова подала не просто жалобу. Она подала целый пакет: выписки из домовой книги, показания соседей, квитанции за воду. Расход в квартире Виталия не менялся. Одинокий мужчина потребляет одно количество воды, семья потребляет другое. Лариса Степановна оказалась дотошной.
Виталий сел напротив. Руки положил на колени. Кривой мизинец чуть торчал в сторону.
– Елена Борисовна, я хочу рассказать правду.
Она подняла глаза от бумаг.
– Слушаю.
И он рассказал. Всё. Про адвоката, который посоветовал полную семью. Про Риту, согласившуюся помочь за деньги. Про тапочки, халат, травяной чай, фотографию на скамейке. Про кружку с лимонными дольками. Говорил ровно, без оправданий, как рабочий, сдающий отчёт о провалившемся проекте.
Елена Борисовна слушала. Карандаш в её руке не двигался.
Когда он замолчал, она откинулась на спинку стула.
– Вы понимаете, что эти показания я обязана приложить к делу.
– Понимаю.
– Суд может расценить это как попытку ввести в заблуждение.
– Понимаю.
– Тогда зачем вы мне это говорите?
Виталий помолчал. Потом полез во внутренний карман куртки, достал свёрнутые трубочкой листы и разгладил на столе. Четыре рисунка. Домик с большими окнами. Кошка. Ещё один домик, с деревом. И самый новый: дом с зелёной дверью, две фигурки, держащиеся за руки.
– Моя дочь рисует дом, в котором живёт со мной. Каждый раз. Каждый рисунок. Она не рисует бабушкину квартиру, не рисует портьеры и книжные полки. Рисует меня и себя. И я не хочу, чтобы она когда-нибудь узнала, что отец врал, чтобы её вернуть. Потому что тогда этот дом на рисунке тоже станет неправдой. А это единственное, что у нас с ней по-настоящему есть.
За стеной кто-то негромко разговаривал по телефону. Голос неразборчивый, далёкий.
Елена Борисовна смотрела на рисунки. Долго. Потом на Виталия.
– Квартира, которую я осматривала, была в порядке, – сказала она медленно. – Кровать, продукты, детские вещи. Это ведь всё было.
– Всё было. Кровать настоящая. Книги настоящие. Щётка, полотенце. Единственное ненастоящее была Рита.
Инспектор взяла карандаш, повертела в пальцах.
– Я напишу в акте то, что видела. Чистая квартира. Подготовленное спальное место. Отец, который знает режим дня ребёнка и её привычки. Это факты. Жалобу Козловой и ваши показания тоже обязана отразить. Решение за судом.
Она помолчала. Потом добавила, не поднимая глаз:
– Но я видела квартиры, где двое родителей и четверо детей, а кормить нечем. Видела семьи, где на бумаге всё идеально, а ребёнок засыпает на полу. Ваша квартира выглядит как место, куда ребёнка ждут. С лимонной кружкой или без.
Она не улыбнулась. Не пообещала. Просто закрыла папку.
Виталий встал, сложил рисунки, убрал в карман. Руки больше не дрожали.
Он вышел из здания на улицу. Ноябрьский воздух ударил в лицо, мокрый, холодный. Застегнул куртку, поднял воротник. Пошёл к остановке, но прошёл мимо.
На углу достал телефон.
Рита ответила после третьего гудка.
– Ну что?
– Рассказал. Всё.
– И?
– Она сказала, решает суд. Но... мне показалось, что она поняла.
Долгая пауза. Где-то над головой загудел провод, натянутый между столбами.
– Тебе есть чем поужинать? – спросила Рита.
Виталий моргнул.
– Что?
– Поужинать. В холодильнике осталось что-нибудь?
Он подумал. Утром не завтракал, ушёл рано. Вроде оставалась курица.
– Есть, кажется.
– Ладно.
Помолчали. Ветер гнал по тротуару мокрый лист.
– Рит. Спасибо. За всё.
– Не за что.
А потом она сказала:
– Я у тебя шарф забыла. Серый, вязаный.
Виталий вспомнил. Крючок в прихожей. Серый шарф. Он висел там уже больше недели и успел стать частью пейзажа, как рисунки на холодильнике.
– Висит.
– Заберу когда-нибудь. Если не против.
– Не против.
Он дошёл до дома пешком, хотя мог сесть на автобус. Поднялся на четвёртый этаж. Открыл дверь.
Квартира встретила тишиной и слабым запахом ванили: печенье ещё не выветрилось.
На крючке в прихожей висел серый шарф.
На полке, где стояла фотография, было пусто. Но рисунки на холодильнике оставались. Домик. Кошка. Ещё один домик. И «папа» с заваливающимися вправо буквами.
Виталий снял куртку, повесил рядом с шарфом. Вымыл руки. Включил чайник. Взял кружку с лимонными дольками, постоял с ней секунду, поставил обратно. Достал свою.
Сел за стол. За окном гасли огни в домах напротив. Ноябрь укладывал город.
Телефон коротко звякнул. Сообщение от Сони, с бабушкиного номера. Фотография нового рисунка. Дом был больше обычного: зелёная дверь, жёлтые окна, дорожка от калитки до крыльца. Перед домом стояли две знакомые фигурки. Но рядом с ними, чуть в стороне, появилась третья. Поменьше первой, побольше второй. Без подписи.
Виталий смотрел на рисунок долго. Потом положил телефон, допил чай и пошёл менять бельё на детской кровати.
Просто так. На всякий случай.