– Будешь вставать в пять. Рубашки сами себя не погладят.
Олег сказал это так, между прочим. Будто про погоду. Лежал на спине, смотрел в потолок и зевал во весь рот. Часы на тумбочке показывали почти час ночи. Я только что легла. Спина гудела, под глазами свинец, и тут эта фраза, как камень в стоячую воду.
– В смысле в пять? – переспросила я.
– Ну в пять. Мне к восьми на работу. Рубашка должна быть свежая, отглаженная. Ты же раньше встаёшь.
Я раньше встаю в полседьмого. На работу. Я же бухгалтер, у меня свой день, свои отчёты и своя голова, которая к вечеру звенит от цифр. А он, оказывается, уже всё решил: мой будильник теперь принадлежит его гардеробу.
Мы живём вместе три года. Не расписаны. Снимаем двушку на окраине, делим её пополам только на бумаге. По факту делим так: всё, что внутри квартиры, делаю я. Всё, что за её пределами, он называет работой и страшно от неё устаёт.
– Олег, я тоже работаю, – сказала я в темноту.
– Так это другое. У тебя сидячая.
Он произнёс «сидячая» с таким лицом, будто я весь день раскладываю пасьянс и пью чай с печеньем. Я промолчала. В тот момент я ещё думала, что это просто усталость в нём говорит. Что утром он сам поймёт, какую глупость сказал, и посмеётся над собой.
Но утром он не понял. На следующее утро он повторил то же самое, только уже серьёзнее.
***
Чтобы вы поняли, что меня тогда подкосило, надо посчитать. Я люблю цифры, это профессиональное. Цифры не врут и не отмахиваются.
Три года я готовлю ужин почти каждый вечер. Сорок минут у плиты, иногда час. Это около тысячи ужинов, если грубо. Семьсот раз я резала, мешала, потом отмывала сковородку, пока он листал телефон на диване и комментировал футбол.
Стирка — это уже пять загрузок в неделю. Загрузить, развесить, снять, сложить, разложить по полкам. Его носки, его футболки, его полотенца. Я не считала, сколько это раз за три года выходит, но цифра такая, что лучше не считать.
А рубашки — это вообще отдельная глава. Вот к рубашкам и вернёмся. Олег носит их на работу каждый день. Иногда две за сутки, если встреча и надо переодеться. Гладила всегда я. Всегда, без единого исключения. За три года он не взял утюг в руки ни разу. Ноль. Круглый, честный, бухгалтерский ноль.
Однажды я предложила сдавать рубашки в химчистку. Там берут недорого, на месяц выходило бы тысячи две. Он отмахнулся: зачем платить, если дома есть кому. «Есть кому» — это я. Я и была химчисткой, прачечной и кухней в одном лице, без зарплаты, без выходных и без благодарности.
И вот теперь он захотел, чтобы прачечная вставала на полтора часа раньше. Чтобы я не доспала своё, и без того короткое, ради того, чтобы его воротничок был хрустящим к восьми утра.
– Слушай, ну ты же женщина, – сказал он за завтраком, который я опять собрала. – Это нормально. Моя мать отцу всю жизнь рубашки гладила, и ничего, не развалилась.
Я держала кружку обеими руками и смотрела, как он жуёт мой омлет. Внутри что-то начало подниматься. Медленно, тяжело, как тесто в тёплой кухне.
– Твоя мать не ходила на работу, Олег.
– Ну и что. Захотела бы — успевала бы и то, и другое.
Вот это его «успевала бы» застряло у меня в горле колом. Он ведь даже не злился. Он искренне, всем сердцем считал, что мир так и устроен: он спит до семи, я встаю в пять, и всем хорошо. Всем — это, конечно, ему одному.
– А ты сам погладить не пробовал? – спросила я как можно ровнее.
– Я? – он усмехнулся, будто я предложила ему подоить корову. – Это не мужское дело. Я деньги в дом приношу.
Деньги в дом он, конечно, приносил. Только дом этот, со всеми его ужинами, чистыми полами и стопками белья, держался на мне. И почему-то это в расчёт не шло.
***
Вечером того же дня всё и сложилось в одну точку.
Я пришла с работы в семь. Голова чугунная, в сумке — продукты, потому что холодильник к вечеру опустел, а наполняю его, разумеется, тоже я. Олег уже был дома. Лежал на диване в той же позе, в какой я оставила его утром. Телевизор бубнил про футбол.
– О, ты пришла. Я голодный, – сказал он, даже не повернув головы.
Я разобрала пакеты, убрала продукты, поставила вариться макароны. Руки делали привычное, а в голове крутилось одно и то же слово — «успевала бы». И тут он добавил, всё так же глядя в экран:
– Да, и насчёт утра. Я серьёзно. С завтрашнего дня встаёшь в пять. Я тебе даже будильник сам на телефон поставлю, чтоб ты не проспала случайно.
Он протянул руку к моему телефону. К моему. Чтобы перевести мой будильник на удобное лично ему время.
И вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло. Не взорвалось, не вспыхнуло — именно щёлкнуло, тихо и окончательно, как выключатель. Пальцы сами сжались на кухонном полотенце так, что побелели костяшки. В груди стало сначала горячо, а потом резко холодно. Я положила полотенце на стол. Очень аккуратно, уголок к уголку.
Было уже почти девять вечера. Я устала так, что хотелось просто сесть на пол посреди кухни и не вставать. Но я не села.
Я пошла в кладовку.
Достала оттуда гладильную доску — ту самую, что три года простояла в углу без дела, потому что разворачивала её всегда только я. Принесла в комнату. Раскрыла со звонким щелчком прямо перед диваном, ровно между Олегом и его драгоценным футболом. Рядом поставила утюг. Воткнула вилку в розетку. Лампочка нагрева загорелась красным.
Олег приподнялся на локте и уставился на меня.
– Это чего такое?
– Это гладильная доска, – сказала я спокойно, даже доброжелательно. – А вот это утюг. Рубашки твои в шкафу, на второй полке. Розетка, как видишь, вот здесь.
– В смысле? – он явно не понимал.
– В самом прямом. Тебе нужны глаженые рубашки к восьми утра — погладь их. Я тебе уже всё приготовила и принесла. Доску вон даже разложила, чтоб тебе проще было.
Он смотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на чужом языке. Открыл рот, тут же закрыл. А я тем временем взяла свой телефон, поставила будильник на свои законные полседьмого и спокойно пошла в спальню.
– Эй, ты куда? А ужин? А рубашки?!
– Спать, – ответила я, не оборачиваясь. – Мне в полседьмого вставать. На работу.
И закрыла за собой дверь.
***
В спальне было тихо и темно. За стеной ещё бубнил футбол, потом резко замолчал. Я легла поверх одеяла прямо в домашнем и слушала собственное дыхание. Сердце колотилось, как после быстрого подъёма по лестнице, хотя я всего-то прошла десять шагов и легла.
Странное это было чувство. Совсем не злорадство, нет. Скорее так, будто с плеч сняли мешок, который таскаешь уже столько лет, что давно перестал его замечать. Плечи сами опустились на пару сантиметров. Я выдохнула в подушку и почти удивилась, какой долгий это был выдох.
За дверью что-то стукнуло, потом зашуршало. Кажется, он всё-таки подошёл к доске. То ли разглядывал её, то ли пнул в сердцах. Я не пошла проверять. Впервые за три года мне было абсолютно всё равно, что там, за дверью, делает взрослый мужчина с собственными мятыми рубашками.
Через какое-то время телефон тихо засветился в темноте. Сообщение от Светы, подруги с работы: «Спишь уже?» Я написала ей коротко, как есть: Олег потребовал, чтобы я вставала в пять ради его рубашек, а я молча достала ему доску с утюгом и ушла спать. Ответ прилетел тут же: «Ты королева. Давно пора было». Я улыбнулась в темноту и отложила телефон экраном вниз.
Тепло стало. Ненадолго, но по-настоящему. Я прекрасно понимала, что утром меня ждёт холодная война, поджатые губы и хлопанье дверцами. Знала, что он надуется, как ребёнок. Но впервые за очень долгое время я засыпала, ничего не доглаживая, не домывая и не доделывая за кем-то.
И всё-таки уснула я быстро. Как человек, который наконец-то лёг вовремя и никому ничего не должен.
***
Прошло две недели.
Олег со мной почти не разговаривает. Цедит слова сквозь зубы, отвечает односложно. Рубашки теперь гладит сам — по выходным, сразу на всю неделю вперёд, неумело, с заломами на рукавах и кривыми стрелками на спине. Пару раз не выдержал и отвёз их в ту самую химчистку, на которую раньше жалел двух тысяч. Теперь, выходит, и деньги нашлись.
На прошлой неделе он демонстративно собрал сумку и уехал «на пару дней» к матери. Сказал, что устал от моего нового характера. Свекровь — хотя какая она мне свекровь, мы ведь даже не расписаны — целиком на его стороне. Я слышала краем уха обрывок их разговора по телефону: разбаловала, мол, мужика, совсем от рук отбилась, раньше-то шёлковая была. Кому-то из общих знакомых он уже успел пожаловаться, что я обленилась и не желаю за ним ухаживать.
А я сплю до полседьмого. Готовлю теперь только на себя, когда его нет. И, честно говоря, впервые за три года чувствую себя не приставленной к мужчине прислугой, а просто человеком, который живёт в собственной съёмной квартире и сам решает, когда ему вставать.
Может, я и правда перегнула. Можно ведь было сесть, спокойно всё обсудить, объяснить по-человечески, а не разворачивать доску посреди комнаты и хлопать дверью на ночь глядя.
А может, три года — это уже достаточно разговоров, и в какой-то момент остаётся только молча показать человеку утюг.
Вот скажите мне вы: перегнула я тогда — или права была, что не встала в пять?