Адмирал Колчак мечтал о «первом Суде Наций над большевизмом» — грандиозном трибунале, который вынес бы приговор революции. Вместо этого судили его самого: скоро и жестоко, как и водилось в годы Гражданской войны. Это, пожалуй, самый точный образ всей затеи, родившейся зимой 1919 года вокруг далёкого архипелага в Мраморном море. Принцевы острова должны были стать местом, где Запад поставит точку в русской смуте и заново выстроит правила существования бывшей империи. Точку он действительно поставил — но совсем не там, где собирался.
Россия без места за столом
В январе 1919 года в Париже стартовала мирная конференция, призванная перекроить послевоенный мир. России на ней не оказалось — ни среди победителей, ни среди проигравших. Представители антибольшевистского движения пытались добиться статуса полноценных участников, однако их усилия успеха не имели. И всё же «русский вопрос» чрезвычайно занимал политиков Великобритании, Франции и США, намеренных распространить «новый мировой порядок» и на российские территории.
Первое решение предложил премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж. Идея отдавала древностью: фактически вызвать русских в Париж с докладом,
«подобно тому, как Римская империя приглашала военачальников плативших ей дань государств, для того, чтобы они давали отчёт в своих действиях».
Расчёт главы британского кабинета строился на простой комбинации — большевики, вызывавшие отторжение, сами пойдут на бойкот такого предложения, а российские группировки, ориентирующиеся на «демократический мир», сумеют прийти к общему знаменателю.
Идея Вильсона и роль арбитра
В дело вмешался президент Соединённых Штатов Вудро Вильсон, постепенно осваивавшийся в новой для себя роли «лидера свободного мира». Именно он предложил перенести совещание по «Русскому вопросу» на Принцевы острова. Формулировка звучала почти благородно: собраться,
«чтобы установить чаяния всех групп российского народа и прийти, если возможно, к какому-либо пониманию и соглашению, посредством которого Россия сможет осуществить свои собственные цели и в то же время установить отношения доброго сотрудничества между своим народом и другими народами мира».
За красивыми словами скрывалась холодная схема. Запад предполагал стать арбитром в российских делах, объединив антибольшевистские силы на своих принципах. По задумке авторов предложения, оказавшиеся в изоляции большевики должны были потерпеть поражение от объединённых сил, поддержанных Антантой. А дальше победители, обязанные своим триумфом покровителям, позволили бы им на своих условиях выстроить политическую систему страны.
Уверенность была почти безмятежной. На территории России находились английские, французские, американские и японские войска, поддержка Белому движению оказывалась весьма существенная, и западные политики не сомневались — сокрушить большевиков не так уж сложно. Министр иностранных дел Великобритании Артур Бальфур формулировал прогноз с дипломатической прохладцей:
«Большевики, вероятно, откажутся принять такие условия и тем самым поставят себя в невыгодное положение».
Согласие пришло оттуда, откуда не ждали
Всё пошло наоборот. Единственное согласие, полученное западными державами, пришло из Москвы. Советское правительство выразило готовность обсуждать вопросы, касающиеся завершения боевых действий. А вот многочисленные правительства белых, как и Русское политическое совещание за рубежом, объявили: никаких переговоров с большевиками не будет. Дальше всех зашло правительство Колчака, заявившее, что на островах следует собраться вовсе не для примирения, а для проведения того самого «первого Суда Наций над большевизмом».
Вильсон и Ллойд Джордж недоумевали: переговоры устраивали исключительно большевиков. Впрочем, изучив документ внимательнее, западные дипломаты обнаружили подвох. Правительство Ленина желало договариваться лишь о нормализации отношений с иностранными государствами — но никак не с теми, кто вёл войну на их деньги. Так роль «третейского судьи» осыпалась, и Западу пришлось перейти к иному обсуждению: каким образом вообще закрыть «русский вопрос».
Три дороги для Европы
Большевики пугали абсолютно всех, и далеко не своей кровожадностью. Колониальные державы сами знали толк в массовых убийствах и прекрасно понимали, что революционеры по этой части далеко не чемпионы. Настоящий ужас вызывало другое — распространение коммунистических идей в Европе, обретавших популярность со скоростью пожара.
Перед политиками лежали три дороги. Первая, за которую ратовали французский маршал Фердинанд Фош и тогдашний военный министр Великобритании Уинстон Черчилль, предполагала прямое военное вторжение. Вторая строилась на создании «санитарного кордона» из держав-сателлитов Великобритании и Франции, которым предстояло поставить барьер распространению коммунистических идей и вести то, что сейчас назвали бы «прокси-войнами». Третий путь окончательно оформился после военных неудач Белого движения в 1919 году, когда стало ясно: внутреннее поражение большевиков маловероятно. Значит, следовало отойти от жёстких методов и добиваться изменений в режиме эволюционным путём. Сторонники этого варианта брали за пример Великую Французскую революцию, которая после якобинской диктатуры стала стремительно отходить от своих наиболее радикальных постулатов.
Объединяло всех одно неверие: ни один из западных политиков не допускал, что большевистский режим просуществует десятилетия. Его считали нежизнеспособным как в политическом, так и в экономическом плане.
«Кремлёвский мечтатель» и страх в собственных рядах
Этот скепсис обрёл лицо в 1920 году. Английский фантаст Герберт Уэллс, проехав по России и поговорив с Лениным, навесил на него ярлык «кремлёвского мечтателя». Писатель был уверен, что стремительный рывок невозможен
«в этой огромной равнинной, покрытой лесами стране, населённой неграмотными крестьянами, лишённой источников водной энергии, не имеющей технически грамотных людей, в которой почти угасли торговля и промышленность».
И вот парадокс: при столь уничижительной оценке возможностей страны полномасштабная интервенция так и не состоялась. Её предотвратил не кто-нибудь, а сам большевизм — точнее, страх перед ним. Британские и французские офицеры отмечали брожение в подразделениях, находившихся в России. Среди солдат, измученных многолетней войной, идеи борьбы с капиталистами-угнетателями находили живой отклик. Возник реальный риск, что части, отправленные в Советскую Россию, подвергнутся разложению или, того хуже, перейдут на сторону Красной Армии. О чём говорить, если поставки оружия Белой армии, осуществлявшиеся Британией, сталкивались с форменным саботажем со стороны английских рабочих.
Черчиллю, боровшемуся за интервенцию, оппоненты говорили прямо: попытка развязать новую войну в России с участием британской армии приведёт к тому, что Лондон получит собственную революцию.
Эволюция, которой никто не хотел
Дальнейшее решилось без всяких островов. Европа была сыта войной по горло, у США хватало внутренних проблем, а Белое движение разочаровало своих западных спонсоров. Те, кто отказался от переговоров на Принцевых островах, расплатились по-разному. Колчак, грезивший о «Суде Наций над большевизмом», получил суд над собой. Другим отказникам повезло чуть больше — проиграв борьбу, они оказались в эмиграции.
В одном сторонники эволюционного варианта оказались правы: большевизм действительно пережил трансформацию. Вот только вместо государства в прозападном стиле получилось то, что позднее назвали «Красной империей», — и с ней впоследствии пришлось не только считаться, но и просить у неё помощи.
Прошло сто с лишним лет, а Запад находится примерно там же, где стоял в 1919-м. Он по-прежнему мнит Россию отсталой страной, убеждён в её слабости и хочет кроить её по своей мерке. Островов в Мраморном море на этот раз не предлагают. Но логика, кажется, не изменилась.