Мы с Витей прожили двадцать семь лет. Двадцать семь! Это ж подумать страшно, больше четверти века. Две дочки у нас, уже взрослые совсем, старшая замужем, младшая в магистратуре. Я когда на нашу жизнь оглядываюсь, у меня ком в горле. Мы же с ним с самого нуля начинали. Помню, как в девяностые картошку с родительской дачи продавали, чтобы ипотеку закрыть. Стояли на рынке вдвоем в лютый мороз, зубами стучали, а потом домой приходили и радовались, что смогли платеж внести. Он мне тогда все уши прожужжал: «Лен, мы с тобой друг у друга одни, мы команда, мы всё сможем». Я верила. Я в него верила больше, чем в себя. Казалось, ну всё уже, жизнь прожита, кости болят, душа спокойна, внуков ждем. Ан нет, держи карман шире.
Первый звоночек был такой тихий, я даже внимания не придала. Он начал задерживаться на работе. Ну, думаю, бывает, начальство наседает, возраст предпенсионный, боится место потерять, вот и выслуживается. Но потом эти задержки стали каждый божий день. Приходит в десять вечера, глаза бегают, а от него несёт этой мерзкой туалетной водой, сладкой до тошноты. Витя мой, который всю жизнь «тройным» одеколоном душился по праздникам, вдруг стал пахнуть как дешёвый жигало. Я как-то спросила, мол, что за духи, Вить? А он аж дернулся весь и буркнул что-то невнятное про то, что на работе в туалете освежитель поменяли. Освежитель! Я чуть не рассмеялась ему в лицо, но внутри уже ёкнуло нехорошо.
Дальше больше. Он телефон свой начал прятать. Раньше бросит его на тумбочке, и лежит он там сутками, никому не нужный. А тут прям как приклеенный. В сортир с собой носит, в ванную, в постель. И экраном вниз кладет, обязательно экраном вниз. Я иду мимо, а он аж подпрыгивает, переворачивает его, будто я враг народа и хочу его военные секреты выведать. Ну что я, дура совсем? Мне пятьдесят три, а не девяносто. Я всё понимаю. Я тогда ночами лежала, ждала пока он заснет, и тихо слезы лила в подушку. Ревела как девчонка брошенная. Утром встану с опухшим лицом, а он мне: «Что с тобой, Лен? Аллергия что ль?» Аллергия у меня на вранье твоё, Витенька, вот что. Но я молчала. Всё ждала, что перебесится мужик, думала, может климакс у него мужской, гормоны шалят, на молоденьких потянуло, а потом обратно в семью прибежит. Я же мудрая, я же сильная, я всё стерплю ради дочек. Чтобы у них был отец, чтобы они не делили нас по выходным, чтобы внукам был дедушка нормальный, а не воскресный папаша с пакетом апельсинов.
А потом я нашла чек. Он просто в кармане зимней куртки лежал, даже не потрудился выкинуть. Цветочный магазин. Букет за пять тыщ рублей. Пять тысяч! Девчонки, вы представляете? Мне он на Восьмое марта мимозу у бабки у метро хапнул за полтинник и стоит лыбится: «Ну запахло весной, Ленусь, чего тебе еще надо?» А этой крысе розы за пять тысяч. У меня внутри всё оборвалось. Но я опять смолчала. Закусила губу до крови и смолчала. Решила подождать, присмотреться, собрать побольше улик. Не хотела голословно обвинять, думала вдруг ошибаюсь, вдруг это я истеричка старая и напридумывала себе. Но судьба, видать, решила иначе.
Витя нажрался на корпоративе. Да так нажрался, что я скорую ему вызывала, думала сердце прихватит. Он лежал пластом, ничего не соображал, а телефон его жужжал без остановки. Я взяла в руки эту пиликающую хреновину, смотрю сообщения, а там такое... Такое, что у меня волосы зашевелились. Переписка с какой-то «Светик-Семицветик». Ну конечно, «светик», больше похоже на кличку клоуна какого-то. Я пролистала чат, и меня затошнило. Эти их сюсюканья, эти смайлики с сердечками, эти фотки с голыми коленками. Муж мой, которого я полжизни знаю, писал ей «котенок мой» и «скучаю не могу». Я думала меня вырвет прям на месте. Дрожащими руками я переписала её номер себе и положила телефон обратно. А потом сидела в темноте на кухне и смотрела в одну точку. Ни одной слезинки не проронила. Всё, кончились слезы.
И тут началось самое интересное. Эта «светик» почуяла что-то, видимо. То ли Витя мой ей пообещал золотые горы и не выполнил, то ли просто решила форсировать события. Короче, приходит на его телефон голосовое сообщение. Он как раз в душе был, а я телефон его в руках держала, потому что уже перестала стесняться и лазила там как у себя дома. Ну я и нажала воспроизвести, тихонько к уху приложила. И услышала такое, что у меня земля из-под ног ушла. Молодой голосок, противный такой, картавый, как у мультяшного персонажа. И слова эти, я их на всю жизнь запомнила: «Витюсик, ну сколько можно ждать? Ты обещал что серьезно с ней поговоришь. Скажи своей старой бабке чтобы отставала. Мне её халатное рыло поперек горла стоит. Я устала ждать пока ты там с ней возишься. Если она не отвалит сама, я ей устрою. Я знаю где твои дочки живут, я такая, я могу и к ним заявиться. Пусть ищет себе другого пенсионера, а ты мой. Или я ей такое кино покажу, мало не покажется. Я её уничтожу, понял?»
Я сидела с телефоном в руке и просто окаменела. Старая бабка. Халатное рыло. Уничтожу. И главное, угрожает моим детям. Моим девочкам, которых я рожала в муках, которых растила, не спала ночами. Какая-то подзаборная шваль смеет угрожать моей семье? В тот момент я перестала быть той Леной, которая варит борщи и вяжет носки. Во мне проснулась другая женщина. Та, которая в девяностые с голой задницей выживала и ничего не боялась. Я записала это голосовое на диктофон в своем телефоне. Просто включила запись и приложила к динамику, всё слышно прекрасно. А потом удалила следы и стала ждать. Никаких истерик, никаких битий посуды. Я готовилась к войне.
Весь день я прокручивала в голове план. Я не спала, не ела, меня трясло как в лихорадке. Я ходила по квартире и репетировала свою речь. Я знала, что этот разговор будет последним рубежом, после которого либо мы как-то живем дальше, либо разводимся к чертям собачьим. Но просто так отдать своего мужика этой липучке я не могла. Не потому что любовь до гроба, а потому что оскорбительно. Она меня унизила, растоптала, смешала с грязью. И за это она ответит.
Вечером Витя пришел с работы. Уставший с лица, под глазами мешки, но от него опять разило этой приторной вонью. Он плюхнулся на диван, ноги закинул на подлокотник и уставился в телек. Я постояла минуту в дверях, разглядывая его. Вот этот лысеющий мужик с пивным животиком, из-за которого я год рыдала в подушку. Господи, думаю, и ради этого всё было? Но отступать некуда. Я налила себе воды, села напротив него в кресло, выпрямила спину. Руки у меня ходуном ходили, но я их сжала в кулаки до боли. Помолчала пару секунд и нажала кнопку воспроизведения на своем телефоне. Громкость сделала на максимум. И эта мерзкая картавая речь заполнила всю комнату: «Скажи своей старой бабке чтобы отставала... халатное рыло... я её уничтожу...»
Витя дернулся как от удара током. Телефон, который он крутил в руках, выпал и грохнулся на пол. Лицо его в секунду стало цвета сырой штукатурки. Серое, без единой кровинки. Глаза вылупились, рот открылся. Он смотрел на меня и на телефон так, будто привидение увидел. Он попытался вскочить, руку ко мне потянул: «Лена, ты что, погоди, дай я объясню...» Но я рявкнула так, что соседи, наверное, вздрогнули. Собака вон из комнаты вылетела пулей. «Сидеть! Я сказала сидеть!» И он сел. Просто рухнул обратно на диван и сидел как побитая шавка, боясь шелохнуться.
— Объяснить? Что ты мне объяснить хочешь? — голос мой дрожал от ярости, но я держалась. — Что ты год мне врешь? Что ты деньги из семьи тянешь на какую-то силиконовую плесень? Что ты привел в наш дом крысу, которая угрожает твоим дочерям? Ты это мне объяснить хочешь?
— Лена, Леночка, это не то что ты думаешь... Она дура малолетняя, я не знал что она такое написала... — лепетал он, заикаясь и путаясь в словах. — Это просто... ну интрижка, подожди, бывает же у мужиков... Я ж тебя не бросаю, я ж с тобой живу...
— Со мной живешь? — я аж задохнулась от такой наглости. — Ты со мной на диване телек смотришь! А душу ты ей носишь, своей «светик-семицветик»! Ты меня, мать своих детей, в старые бабки записал! Ты позволил какой-то прошмандовке меня халатным рылом называть! Ты ей позволил угрожать нашим девочкам! А теперь говоришь мне про «интрижку»?
Я встала с кресла, подошла к нему вплотную. Мне хотелось вцепиться ему в лицо, разодрать ногтями эти бегающие глазенки. Но я сдержалась. Потому что бить его было бесполезно. Надо было бить словами.
— Витя, я год молчала. Я год глотала твоё враньё и делала вид что ничего не замечаю. Я ревела в ванной пока ты дрых без задних ног после свиданий со своей шалашовкой. Я думала, ты одумаешься, бес в ребро, бывает. Но когда дело коснулось моих детей, игра закончилась. Ты понимаешь, что я могу сейчас собрать твои манатки, выставить тебя за дверь, а завтра подать на развод и отсудить полквартиры, потому что ты из семьи на свои блядки тащил?
Он молчал. Только нижняя губа тряслась как у ребенка. А потом его прорвало. Он заплакал. Взрослый мужик, которому пятьдесят шестой год пошел, просто заревел в голос. Слезы градом катились по его мятому лицу, он хлюпал носом, размазывал сопли рукавом. «Лена, прости... я дурак... я не понимаю как это вышло... она на работе ко мне приклеилась, я голову потерял... я не хочу тебя терять... прости меня...»
Смотреть на это было противно до омерзения. Где тот мужик, с которым мы строили дом? Где тот, кто держал меня за руку когда мы хоронили мою маму? Сидит какое-то жалкое нечто, размазня, предатель. Но я не дрогнула.
— Хватит, Витя. Слезы вытри. Сопли тут не помогут, — я села обратно в кресло. — Я приняла решение. Развода не будет. Но не потому что я тебя люблю и простила. Просто я вбухала в эту семью двадцать семь лет и не собираюсь отдавать всё какой-то малолетней мрази. Ты остаешься здесь. Но условия теперь мои. Слушай внимательно, повторять не буду. Первое: ты немедленно, сейчас же при мне, удаляешь её номер, блокируешь везде и забываешь как страшный сон. Второе: пароль с телефона ты снимаешь навсегда, твой смартфон теперь открытая книга для меня. Третье: все твои доходы идут в общий котел, я буду проверять каждую копейку. Никаких «левых» денег, никаких заначек. Четвертое: про любые «корпоративы» и задержки на работе забудь. В девять вечера ты должен быть дома как штык. И последнее: если я хоть раз заподозрю, что ты с ней или с кем-то еще связался, я включаю это голосовое и вышвыриваю тебя с голой задницей. И поверь, после таких угроз в адрес детей ни один суд тебе не поможет. Ты всё понял?
Он сидел как пыльным мешком ударенный и кивал. Только и мог выдавить: «Да, Лен, конечно, конечно, всё сделаю, прости меня только». Я протянула ему его телефон и заставила при мне удалить и заблокировать этот гнилой контакт. У него руки тряслись как у алкаша с похмелья, но он всё сделал. Потом я зашла в настройки и отключила блокировку экрана. Положила телефон на стол. Всё.
На следующий день я решила поставить жирную точку. Взяла его телефон, нашла в заблокированных ту мерзавку и набрала её номер сама. При нем. Включила громкую связь и стала ждать. Гудки шли долго, а потом этот противный голосок: «Аллоу, Витюш, ты чего вчера трубку не брал? Я волновалась, мой котик!» Я посмотрела на мужа, он сидел бледный и не смел поднять глаза. А я рявкнула в трубку: «Слушай сюда, пигалица. Витюша тебе больше не перезвонит. Твоё голосовое сообщение с угрозами у меня сохранено. Если ты ещё раз приблизишься к моему мужу или моим детям, я это голосовое отправлю твоему начальству, твоим родителям и в полицию. Ты меня поняла?»
В трубке повисла мёртвая тишина. Я даже дышать перестала. А потом она залепетала, голосок задрожал: «Ой, тёть, а вы чего? Я ж просто... я ничего такого... мы ж просто общались...» Я заржала. Прямо в трубку. Тёть! Она меня тётей назвала. «Тётя тебе кладовщица на складе, — говорю. — А со мной шутки кончились. Забудь этот номер, забудь моего мужа, забудь дорогу к нашему дому. Иначе я из тебя такого светика сделаю, что ты у меня в темноте светиться будешь». И бросила трубку.
С тех пор прошло полгода. Мы живём с Витей под одной крышей. Внешне всё как раньше, даже лучше. Он тихий, заботливый, бегает вокруг меня как собачонка, завтрак в постель носит, тапки к ногам ставит. Но я сплю теперь в спальне дочери, а он на диване в гостиной. Наши супружеские отношения умерли в тот день, когда я услышала голосовое. Он пытался пару раз подкатить с извинениями и лаской, но я так на него посмотрела, что он тут же сдулся. Нет, говорю, Витя, поезд ушел. Интима у нас больше не будет. Хочешь — живи, хочешь — иди на все четыре стороны.
Светик-семицветик пропала с горизонта как и не было. Видать, поверила что я слов на ветер не бросаю. А я иногда пересматриваю это голосовое. И знаете, девочки, мне уже не больно. Мне смешно. Я выиграла эту войну. Не красивую сказочную любовь, нет. Любовь убили они вдвоем. Но я выиграла дом, уважение и свою гордость. Я не позволила какой-то соплячке растоптать то, что я строила десятилетиями. И Витя теперь до конца жизни будет помнить тот вечер, когда его удобная жена Леночка превратилась в фурию. Никогда не недооценивайте тихих женщин. Особенно тех, которые устали терпеть.
