Кот Кеша лежал на старом капоте от «Москвича» с таким видом, будто лично координировал поставки минтая во все порты Южного федерального округа. На его морде читалось глубокое презрение к мировой финансовой системе и лично к Феде-Реформе, который как раз заходил в калитку. Федя держал в руках свернутую трубкой районную газету за прошлый четверг, и этот сверток не сулил нашей станице ничего, кроме очередного переустройства вселенной.
Августовский зной висел над двором тяжелым сиропом, от которого даже мухи ленились жужжать и просто пешком ходили по перевернутому ведру. Чайник на кирпичах у летней кухни уже остыл, оставив на стенках ту самую накипь, которая помнила еще денежную реформу девяносто первого года. Федя остановился у калитки, вытер лоб рукавом полинявшей рубахи и посмотрел на меня так, словно принес секретные чертежи новой водокачки.
— Ты только не смейся, но тут про нас написали, — сказал Федя, усаживаясь на край колченогой табуретки, которую Кеша опрометчиво освободил пять минут назад ради тени под смородиной. — Точнее, не про нас, а про то, почему мы неправильно живем через кастрюлю. Тут тест в газете. Если ты на все вопросы ответишь честно, тебе скажут, кто ты есть — великий мастер ресторанного дела или хозяин чебуречной у Казанского вокзала.
Великая реформа макаронного бульона
Кеша под смородиной тяжело вздохнул, перевернулся на другой бок и уставился на Федю как налоговый инспектор на председателя убыточного колхоза. Я присел на ступеньку веранды, сорвал сухой лист с винограда, который глушил крышу своей буйной зеленью, и приготовился слушать. Когда Федя-Реформа берется за печатное слово, это всегда заканчивается тем, что нам приходится перекладывать печь или искать по всей округе его сбежавших кроликов-акселератов.
— Ну давай свой тест, — согласился я, понимая, что до вечерней прохлады все равно делать нечего. — Только учти, если там опять про инвестиции в страусиные фермы, я Кешу на тебя натравлю. Он со вчерашнего дня в плохом настроении, потому что соседский петух прокукарекал на два тона выше обычного, нарушив его внутренний баланс.
Федя разгладил газету на колене, оставив на серой бумаге жирный след от машинного масла, которым он с утра безуспешно смазывал петли на сарае Кузьмича.
— Вопрос первый, — торжественно зачитал Федя, прищурив левый глаз. — Доводилось ли Вам бросать макароны в кастрюлю, когда вода еще не закипела?
За забором в этот момент что-то глухо звякнуло, и раздался протяжный, сочный металлический скрежет. Это Семен Кузьмич Подзатыльников опять возобновил строительство своей знаменитой бани, которую он возводил уже двадцатый год, аккурат с того лета, как у него дочка в институт поступила. Дочка уже двоих детей вырастить успела, а баня все еще находилась в стадии «надо фундамент подлить и стропила подтесать». На этот раз Кузьмич, судя по звуку, пытался приладить к крыше старую железную бочку из-под солидола.
— Тю, — сказал я, глядя на Федю через облако пыли, поднявшееся от соседского забора. — Да кто ж макароны в холодную воду бросает? Это же получится не ужин, а замазка для оконных рам, которой мой дед в семидесятом году веранду утеплял. Хотя, если вспомнить деда, он как раз мог. У него философия была простая: в желудке все равно темно, там разберутся.
Федя аккуратно поставил в уме галочку и посмотрел на меня с легким укором, какой бывает у молодых участковых, когда они находят у тебя в сарае неучтенный кусок рельса.
— Ты не умничай, ты отвечай: бывало или нет? — нажал Федя. — Вот я, например, прошлым летом, когда закрутками занимался и параллельно пытался через интернет акции азиатских компаний покупать, бросил. Забыл, что плитку не включил. Получился один большой, монолитный пельмень размером с кулак председателя. Пришлось Кеше отдать.
Кеша при упоминании этого кулинарного преступления даже ухом не повел, но хвост его дернулся с такой силой, что сбил три сухие ягоды смородины. Кот прекрасно помнил тот монолитный пельмень и те три дня, когда он принципиально не заходил в дом, выражая молчаливый протест против федина предпринимательства. Кот вообще считал, что любые реформы на кухне должны начинаться с увеличения доли ливерной колбасы в его личной миске, а все остальное — это пустая болтовня для городских.
Помню, лет пятнадцать назад к нам в сельпо завезли партию итальянских спагетти в красивых коробках, на которых было написано, что их надо варить до состояния какого-то аль-денте. Наша продавщица, Людмила Романовна Перебейнос, тогда еще коротко так всем говорила, мол, берите, это для здоровья полезно, от них не толстеют, потому что они из твердых сортов пшеницы, тверже нашей засухи. Ну, Мишка-Бригадир и взял три пачки на радостях, когда получку обмывали. Пришел домой, высыпал все это добро в чугунок, залил колодезной водой и пошел курить на завалинку. Через час заглядывает — а там субстанция, напоминающая клейстер для обоев, которым в клубе плакаты к Первомаю клеили. Мишка тогда еще долго ругался, ходил к Людмиле Романовне авторитет подрывать, кричал, что итальянцы эти просто муку экономили, а наши бабы обычную лапшу домашнюю делают так, что ее хоть в холодную, хоть в горячую воду бросай — она все равно форму держит, как характер председателя.
Духовка как объект стратегического наблюдения
Федя перелистнул страницу, хотя тест занимал всего одну колонку, просто ему нравился сам процесс создания бумажного шума. Наша беседа явно затягивалась, а это означало, что Федя сегодня обедать не пойдет домой, надеясь перехватить у меня кусок холодного балыка, который я закоптил на прошлой неделе по старому рецепту, с добавлением вишневых веточек.
— Ладно, пиши мне один балл, грешен, бывало в молодости по спешке, — вздохнул я. — Давай второй вопрос, пока Кузьмич там окончательно свою бочку не уронил.
— Вопрос второй, — Федя прокашлялся, подражая диктору центрального телевидения. — Вы открываете дверцу духовки во время готовки, чтобы взглянуть на состояние блюда?
Тут из-за забора, прямо над кустами малины, показалась голова Элеоноры Шмулиндзон Парфюмеровны Забубенной. Прическа у нее сегодня была особенно монументальной — казалось, что на ее голове только что совершил аварийную посадку рой диких пчел, но она этого даже не заметила. На плечах у нее красовался неизменный халат с леопардовым воротником, который в нашей деревне считался высшим проявлением светского шика.
— А как ее не открывать, стесняюсь спросить? — громогласно поинтересовалась Элеонора Парфюмеровна, опираясь грудью на забор так, что деревянные штакетины жалобно затрещали. — Если я туда пирог с капустой поставила, я что, должна через стекло смотреть, как он там сиротеет? Через это стекло только сомнительных родственников разглядывать, а пирог требует человеческого внимания и проверки спичкой!
Кеша при звуках голоса Забубенной медленно поднялся, посмотрел на нее как на стихийное бедствие, против которого бессильны даже органы гражданской обороны, и не торопясь побрел в сторону сарая. Он знал, что если Элеонора Парфюмеровна включилась в разговор, то плотность звуковых волн на квадратный метр двора сейчас превысит все допустимые санитарные нормы.
— Вот и авторитетное мнение кулинарной интеллигенции, — хмыкнул я, кивая Феде. — Записывай нам обоим по баллу. Потому что если ты в нашей старой духовке, где левая горелка коптит, а правая греет только по четным числам, не будешь дверцу открывать и противень разворачивать, то у тебя с одного края получится уголь для рисования, а с другого — сырое тесто для рыбалки.
Федя нахмурился, что-то посчитал на пальцах, потом посмотрел на Элеонору Парфюмеровну со всем доступным ему научным скепсисом.
— А вот в газете пишут, — заметил Федя, — что от каждого открытия дверцы температура падает на двадцать градусов, и бисквит теряет свою внутреннюю гордость. Он оседает, превращаясь в блин.
— Какую гордость? — Элеонора Парфюмеровна фыркнула так, что с забора слетела сохнущая там майка Кузьмича. — Гордость должна быть у мужчины, когда он трезвый домой приходит и получку до копейки отдает. А у бисквита должно быть достаточно яиц и муки нормальной, тогда он от одного взгляда не упадет. Вы еще скажите, что с тестом разговаривать нельзя, когда оно подходит! Я вот своему всегда говорю: «Только попробуй мне не подняться, я тебя свиньям отдам». И что вы думаете? Прет как на дрожжах, аж крышку у кастрюли сносит!
Она повернулась к своей грядке с помидорами, но уходить не собиралась, явно карауля развитие событий. В деревне ведь как: если двое сидят на табуретках и читают газету, значит, либо опять налоги на самозанятых курей вводят, либо намечается международный скандал с участием местной администрации.
Вспомнил я историю пятилетней давности, когда Анатолий Семеныч Пискля, по прозвищу Толя-Тендер, решил у нас открыть пекарню европейского типа. Он тогда где-то раздобыл грант под развитие сельского хлебопечения, привез огромный импортный шкаф с кучей датчиков и синих лампочек. Ходил по селу в белом фартуке, разговаривал исключительно словами «инновация» и «круассан». Собрал комиссию из сельсовета, пригласил Тамару Игнатьевну Свистоплясову как министра культуры нашего тупика. Заложили они туда тесто по какому-то французскому руководству, где все до грамма на электронных весах вешали. И Толя-Тендер строго-настрого запретил всем к шкафу подходить: мол, там создается особый микроклимат, ламинарные потоки воздуха и цифровая трансформация корочки. В итоге датчик внутри шкафа заклинило от нашей августовской жары, а посмотреть никто не решился — инструкция же запрещает дверцу открывать до финала. Когда время вышло и шкаф со звуком космического корабля открылся, оттуда вылетело такое облако черного дыма, что Тамара Игнатьевна подумала, будто учения начались, и кинулась в погреб. А круассаны превратились в отличные, крепкие тормозные колодки для трактора «Беларус». Никанор Петрович Дрындин потом один такой круассан себе в мастерскую забрал, до сих пор им наковальню подпирает, чтоб не качалась.
Анатомия мытого мяса и холодный старт
Федя заерзал на табуретке, которая выдала предупреждающий треск. Судя по всему, правая ножка у нее окончательно решила отделиться от коллектива.
— Ладно, с духовкой разобрались, — сказал Федя, поправляя очки без стекол, которые он носил исключительно для солидности во время чтения официальных документов. — Переходим к третьему пункту. Вам приходилось ставить блюдо в духовку, когда та еще не успела разогреться?
Тут из-за угла сарая показался Никанор Петрович Дрындин. Он шел со стороны мастерской, неся в руках разводной ключ такого размера, каким можно было бы открутить гайку на земной оси, если бы она вдруг начала поскрипывать. Петрович остановился, послушал вопрос, сплюнул через щель в зубе и уставился на Федю.
— Если у тебя дрова сырые или баллон газовый на солнце перегрелся и выдает такое давление, что пламя отрывается, ты туда хоть холодное ставь, хоть горячее — результат один, — прохрипел Петрович. — Я вот прошлым месяцем Семёну баню чинил, так у него печка вообще законы физики отрицает. Мы туда гуся засунули, когда в топке только щепки разгорались. Пока печь на режим вышла, гусь успел закоптиться, свариться, высохнуть и обратно ожить в виде воспоминания. Зато к вечеру, когда угли прогорели, он стал мягкий, как характер соседа после третьей рюмки. Так что пиши «да», Федор. В наших краях холодный старт — это вообще основа любого дела, от трактора до женитьбы.
Федя молча черкнул в газете. Было видно, что его внутренний городской консультант по ресторанному бизнесу глубоко страдает от нашего дремучего практицизма. Но против Петровича с его разводным ключом наука была бессильна.
— Четвертый вопрос, тут серьезно, — Федя поднял палец вверх. — Вы моете мясо перед приготовлением?
На этот вопрос даже Кеша отреагировал. Он как раз вернулся из-за сарая, неся в зубах какую-то подозрительную сухую ветку, которую он планировал использовать в качестве личного спортивного снаряда. Услышав про мясо, он бросил ветку, сел напротив Феди и замер, превратившись в одно большое, рыжее ухо.
— Тю, — удивился я. — А как его не мыть? Оно же на рынке у Людмилы Романовны лежало, там на него три поколения мух покушались, и сам Петрович на него смотрел, когда цену сбивал. Мясо надо вымыть так, чтоб оно аж побледнело от чистоты, как первоклассник на линейке.
Федя торжествующе улыбнулся и постучал пальцем по газетной строчке.
— А вот и нет! — заявил он. — Тут черным по белому написано, что мыть мясо — это тягчайший грех против гигиены. Когда ты его под краном моешь, все бактерии вместе с брызгами разлетаются по кухне на два метра в радиусе и садятся на твои чистые чашки, ложки и лицо. Мясо надо просто салфеткой промокнуть и сразу на сковороду. Там высокая температура, она всех микробов в лицо знает и сама с ними разберется.
Элеонора Парфюмеровна за забором аж воздухом подавилась. Она так резко повернулась, что ее леопардовый воротник едва не зацепился за старую сливу.
— Это какие такие бактерии на два метра? — закричала она, размахивая тяпкой. — У меня на кухне ни одна бактерия без моего разрешения дальше порога не пройдет! Да если я кусок свинины на борщ не промою в трех водах, у меня этот борщ потом со мной разговаривать начнет с подтекстом! Вы там в своих газетах совсем рассудком повредились от интернетов. Скоро будете советовать картошку не чистить, а просто об забор обтирать!
Кеша посмотрел на Элеонору, потом на Федю, потом перевел взгляд на меня. В его глазах явственно читалось: если эти двое сейчас начнут делить гипотетическое мясо, то лучшая стратегическая позиция — это запрыгнуть на шкаф вместе с кастрюлей. Кот вообще не понимал, зачем мясо мыть или промокать салфетками, если его можно просто съесть в сыром виде прямо вместе с магазинной оберткой, пока хозяин отвернулся за солью.
Помню, лет двадцать назад, когда я еще в колхозе работал, привезли нам на полевой стан тушу бычка. Жара стояла страшная, градусов сорок в тени, кондиционеров тогда в глаза не видели, только вентилятор «Орбита», который больше жужжал и пах палеными проводами, чем дул. Повариха наша, тетя Паша, посмотрела на это мясо, позвала двоих мужиков с ведрами колодезной воды и устроила такую мойку, что колодец наполовину опустел. Она его и с солью терла, и уксусом прыскала, и в колодец на веревке спускала, чтоб охладилось. Вечером сварили такой гуляш, что вся бригада до сих пор тот день вспоминает как лучший в жизни. И никакой тебе бациллы, ни один человек животом не заскорбел, наоборот, норму по уборке ячменя перевыполнили на пятнадцать процентов. А если бы тетя Паша тогда салфеточкой его помыла, как Федя предлагает, то мы бы ту уборку до сих пор в инфекционном отделении районной больницы вспоминали всей бригадой под капельницами.
Специи, доски и философия острого края
Федя записал нам еще по баллу, хотя по его лицу было видно, что курс доллара беспокоит его сейчас гораздо меньше, чем уровень бактериальной угрозы в моем дворе.
— Пятый вопрос, — продолжил он, утирая пот с носа. — Вы когда-нибудь добавляли сухие специи в уже приготовленное блюдо? Вот суп сварился, выключили Вы его, а сверху бац — укроп сухой или перец из пакетика.
— Ну бывало, чего скрывать, — ответил я, глядя, как на веранду медленно заползает длинная тень от старой груши. — Тот же чабрец, который у нас на бугре растет, если его в самый конец ухи не кинуть, когда она уже под крышкой упревает, так от нее и духа того степного не будет. Она просто рыбой пахнуть будет, а должна пахнуть волей и легким дымком.
— А вот эксперты считают, — Федя поднял палец, — что сухие специи должны в масле прогреться, чтоб эфирные свойства раскрыть. А если ты их в готовое сыплешь, они там как сено плавают и на зубах хрустят, вызывая у человека когнитивный диссонанс.
— У кого они хрустят? — Дрындин подошел ближе, прислонил свой циклопический разводной ключ к забору и достал пачку сигарет. — Если у человека зубов нет, так у него и макароны хрустят. А нормальный мужик после целого дня на тракторе этот укроп вместе с кастрюлей проглотит и не заметит, раскрылся там эфир или нет. Главное, чтоб наваристо было и ложка в тарелке стояла, как часовой на посту. Вот ты лучше, Федя, скажи, что там в твоем тесте про ножи написано? А то я смотрю, у большинства наших хозяек ножи такие острые, что ими только масло сливочное пугать, и то если оно подтаяло.
Федя быстро пробежал глазами по списку вопросов, ища нужный пункт.
— Есть такое! Тринадцатый вопрос: Ваши кухонные ножи не всегда бывают остро наточенными? И шестой туда же: Вы пользуетесь стеклянной или пластиковой разделочной доской?
Петрович аж дымом поперхнулся, закашлялся, сердито замахал руками.
— Стеклянной? — переспросил он, когда вернулся дар речи. — Это которая со звуком разбитого окна по столу ездит? Да я за эту доску... У меня Лизка прошлым годом купила такую на ярмарке в райцентре. Красивая, с нарисованными лимонами, блестит как витрина в аптеке. Принесла домой, положила на стол, взяла мой рабочий нож, которым я кабанов режу, и давай по этой стекляшке лук крошить. Звук стоял такой, будто на станцию товарняк без тормозов заходит. Нож за три минуты превратился в пилу для гипсокартона. Я ту доску тихонько взял, когда она уснула, и в сарай унес, подложил под ножку верстака, чтоб уровень держать. Настоящая доска должна быть из куска хорошей дубовой плахи или хотя бы из старой липы, чтоб нож в нее мягко входил, как теща в отпуск. А стекло — это для городских, у которых из всей готовки — только лимон в чай порезать тремя приемами.
Кеша в этот момент продемонстрировал, что такое настоящий острый край. Он запрыгнул на табуретку, на которой лежала федина газета, аккуратно зацепил когтем край страницы с тестом и потянул на себя. Газета с тихим шелестом разделилась ровно пополам, аккурат по линии разграничения между кулинарными советами и прогнозом погоды на сентябрь.
— Вот видишь, — хмыкнул я, глядя на ошарашенного Федю. — Кот без всяких тестов определил, что эта колонка слишком острая для нашей нервной системы. Записывай: ножи у нас точит Петрович раз в неделю, когда у него вдохновение случается, так что тут мы чисты перед кулинарной наукой. А доски у нас исключительно деревянные, со следами былых баталий с замороженным минтаем.
Чайный кипяток и макаронный стыд
🌻 Вечер постепенно забирал двор в свои прохладные руки, солнце скатилось за крышу сарая Кузьмича, и оттуда потянуло тонким, едва уловимым запахом березового дегтя и старого железа. Становилось легче дышать. На небе показалась первая, еще бледная звезда, похожая на каплю жира в хорошем, наваристом супе.
Федя кое-как совместил две половинки газеты на колене, пытаясь продолжить допрос. Его энтузиазм не угасал, несмотря на то, что по всем пунктам мы уверенно приближались к категории привокзальных чебуречников.
— Вопрос восьмой, — прочитал Федя, сверяя порванные строчки. — Для заварки чая Вы используете крутой кипяток?
— А чем его еще заваривать? — удивился я, глядя на старый чайник, который на плитке начал подавать первые признаки жизни, тихонько подвывая носом. — Теплой водичкой из летнего душа? Так это получится не чай, а помои для молодого поросенка. Чай должен так закипеть, чтоб крышка прыгала и пар шел, как из радиатора сломанного комбайна. Ты засыпаешь туда заварку — индийскую, со слоном, если помнишь такую, или хотя бы наш краснодарский — и оно там должно упреть под старым полотенцем минут десять.
Федя вздохнул с таким видом, будто я только что признался в тайном сочувствии к глобальному потеплению.
— Опять мимо, — грустно сказал он. — Пиши балл. Эксперты пишут, что крутой кипяток убивает в чае всю его тонкую душу и оставляет только дубильные вещества, от которых у человека портится цвет лица и характер. Чай надо заваривать водой восьмидесяти пяти градусов, когда со дна только начинают подниматься мелкие пузырьки, называемые в древнем Китае «рыбьи глаза».
— Какие глаза? — Элеонора Парфюмеровна, которая уже перебралась поближе к нашей калитке и теперь сидела на лавочке, поджав ноги, аж подпрыгнула. — У кого глаза? У Феди в голове скоро рыбьи глаза вырастут от таких новостей! Да если ко мне гости придут, а я им чай заварю недокипевшей водой, они подумают, что у меня денег на газ не хватило или я на них заварку экономлю! Людмила Романовна с рынка прошлым месяцем привезла какой-то зеленый чай, так его вообще надо было холодной водой заливать и на солнце настаивать. Мы попробовали с девчатами — тьфу, чистая сыворотка после творога, только зеленая и пахнет веником. Нет уж, Феденька, давай нам наш кипяток, чтоб ложка обжигала, когда сахар размешиваешь!
Тут из-за забора раздался глухой стук, и к нам во двор перелетела старая кастрюльная крышка. Вслед за ней послышался голос Кузьмича:
— Никанор! Ты там ключ мой разводной не видел? А то я тут трубу пытаюсь загнуть под дымоход, а она меня обратно гнет, без инструмента никак!
Петрович вздохнул, взял свой инструмент и побрел к калитке, на ходу бросив Феде:
— Ты там про макароны дочитай, Федор. А то у меня с девяносто второго года один вопрос в душе болит.
— Какой вопрос? — встрепенулся Федя, почуяв живую историю.
— А вот девятый пункт: Вы моете макаронные изделия после слива воды из кастрюли? — зачитал Федя.
Петрович остановился у калитки, обернулся, лицо его стало серьезным, как у председателя на отчетно-выборном собрании.
— Вот! — сказал он. — В девяносто втором году поехал я в Ростов по делам снабжения. Зашел в столовую возле вокзала. Взял гарнир. А мне тетка раздатчица положила на тарелку нечто, напоминающее кусок серого пластилина, который перед этим долго возили по асфальту. Я ей говорю: «Уважаемая, а чего они у Вас такие дружные, макароны Ваши? Их же только ножом резать». А она мне: «Их, мужчина, после слива надо было холодной водой из-под крана промыть, да у нас водопровод третий день чинят, так что ешьте как есть, в них крахмал полезный». Я с тех пор, как домой прихожу и вижу, что Лизка макароны в дуршлаг сливает, всегда кричу: «Мой их, Лиза, мой до синевы, чтоб они друг друга не знали в тарелке!» А теперь, значит, выясняется, что это тоже по науке преступление?
Федя кивнул с глубоким удовлетворением человека, который пострадал за правду, но остался верен печатному слову.
— Преступление, — подтвердил Федя. — Если ты их моешь, ты смываешь самый главный соусный слой. Макароны должны быть клейкими, чтоб к ним подливка прилипала, как кумовья к праздничному столу. А если ты их обдал холодной водой, то вся твоя подливка с них стечет на дно тарелки, и получится отдельно вода, отдельно тесто.
Кеша в этот момент наглядно подтвердил теорию Феди. Он подошел к пустой миске, где утром лежали остатки вчерашней каши с рыбой, тщательно обнюхал сухие края, понял, что соусный слой там отсутствует начисто, и посмотрел на меня с таким выражением, будто я лично лишил его субсидии на коммунальные услуги.
Закон пяти секунд для деревенской котлеты
— Ну хорошо, — сказал я, наливая в стаканы свежий чай, который вопреки китайским мудрецам закипел так, что из носика шла настоящая струя белого пара. — Допустим, мы с макаронами и чаем провалились по всем статьям. Что там дальше?
Федя отхлебнул горячего чаю, зажмурился от удовольствия, но позиций не сдал.
— Дальше у нас пункт десятый: Вы размораживаете мясо прямо в упаковке или на подложке? И сразу за ним одиннадцатый: Вам доводилось мыть чугунную сковороду в посудомоечной машине?
Тут со стороны улицы к нам заглянула Зинаида Филимоновна Капустина, она же Зинка-Прогноз. В руках у нее была авоська с тремя кабачками-переростками, которые по форме напоминали торпеды времен первой мировой войны. Зинка у нас женщина уникальная: интернетом принципиально не пользуется, считая его «изобретением для сокрытия правды от народа», но все новости знает за три дня до того, как они случаются в районе.
— Посудомоечная машина? — Зинка-Прогноз остановилась у калитки и прищурилась на Федю. — Это которая у Толи-Тендера в пекарне стояла, пока ее за долги по свету не забрали? Да у нас в селе чугунная сковорода — это не просто посуда, Федор. Это семейная реликвия и средство ближнего боя, если муж с рыбалки без рыбы возвращается, но в хорошем настроении. Ее мыть вообще нельзя с этими вашими порошками химическими! Ее надо просто горячей водой сполоснуть, тряпочкой протереть и жиром смазать, чтоб она блестела, как лысина начальника райпо. В ней же вся сила! В ней тридцать лет подряд сало жарилось, там такой слой вкуса накопился, что на ней можно просто подошву от сапога поджарить — и то вкусно будет! А ты ее в машину, чтоб смыть всю эту благодать до голого железа? Да за такое надо из сельсовета исключать без права восстановления!
— Вот тут я с Зинкой согласен, — поддержал я. — Моя чугунная сковорода еще от бабушки осталась. На ней такие блины получаются — кружевные, с припеком. Если ее в этот твой импортный агрегат засунуть, она же оттуда выйдет ржавая и грустная, как трактор после зимовки под открытым небом. Пиши нам ноль баллов по этому пункту, Федя. Мы свой чугун в обиду не дадим.
Федя быстро чиркал в газете, его карандаш уже затупился, но он продолжал копать кулинарную истину.
— Ладно, пишем ноль, — согласился он. — Но вот вам двадцатый вопрос, тут уж точно все попались. Вы верите в правило пяти секунд? Если еда пролежала на полу менее пяти секунд, то ее можно безопасно употреблять; быстро поднятое не считается упавшим.
Двор затих. Даже Кузьмич за забором перестал стучать своей бочкой. Вопрос был стратегический, затрагивающий самые основы деревенского бытия.
— Тю, — после долгой паузы сказала Элеонора Парфюмеровна. — Смотря что упало. Если упал кусок пирога с вареньем липкой стороной вниз на ковер, где до этого Кеша три часа шерсть раскидывал, то тут и три секунды много — это уже не пирог, это элемент декора. А если упала хорошая, сухая котлета на чистый линолеум, и ты ее сразу поднял, подул на нее для дезинфекции — так в ней даже испуг пройти не успел! Какая там бактерия за пять секунд успеет сообразить, что надо атаковать? Бактерии они тоже существа медленные, им надо сначала прописать маршрут, согласовать с руководством, а котлета уже обратно в тарелке лежит и пахнет чесноком.
Кеша словно ждал этой реплики. Он медленно подошел к столу, уселся под табуреткой Феди и замер, уставившись на его карман, откуда торчал завернутый в целлофан бутерброд с докторской колбасой, приготовленный Федей в качестве сухого пайка на время экспедиции. Федя этого взгляда не выдержал, достал бутерброд, отломил кусочек колбасы и случайно выронил его на деревянный пол веранды.
Не успел кусочек долететь до досок, как в воздухе мелькнула рыжая лапа. Скорость Кеши в этот момент превысила скорость звука и сравнялась со скоростью мысли. Колбаса исчезла в его пасти до того, как Федя успел хотя бы рот открыть, чтоб засечь время. Кот даже не дул на нее для дезинфекции. Он просто зажмурился, проглотил и посмотрел на Федю с выражением: «В большой семье правило пяти секунд трансформируется в правило одной миллисекунды, так что читай свою газету дальше, реформатор».
Подсчет баллов и вокзальный триумф
— Ну все, — Федя отложил затупившийся карандаш и победно посмотрел на собравшееся кулинарное вече. — Вопросы закончились. Давайте считать баллы. Напоминаю: за каждый ответ «да» начисляется один балл. Если у Вас пять баллов и менее — Вы Гордон Рамзи, великий шеф всей планеты. Если от шести до десяти — Владимир Мухин, гордость отечественного общепита. От одиннадцати до пятнадцати — Ашотик с Центрального рынка, мастер шашлыка и коронного блюда. А если шестнадцать и более...
Федя замялся, глядя на Элеонору Парфюмеровну, которая угрожающе поигрывала своей тяпкой.
— Ну, не тяни резину, говори, кто там после шестнадцати? — поторопила она.
— Хозяин чебуречной в районе Казанского вокзала, — тихо проговорил Федя. — Текст говорит, что вас к готовке нельзя подпускать на пушечный выстрел, потому что вы пренебрегаете нормами гигиены и готовите исключительно по наитию и врожденному таланту, коверкая продукты.
Во дворе повисла тишина, какая бывает перед грозой, когда даже листья на тополях перестают шевелиться. У меня получилось девятнадцать баллов. У Элеоноры Парфюмеровны — двадцать один, потому что она честно призналась, что любит пробовать сырое дрожжевое тесто и готовит все на максимальном огне, чтоб быстрее было. Петрович из-за забора крикнул, что у него по всем пунктам твердое «да», включая мытье чугуна в речке с песком, так что он вообще ушел в глубокий кулинарный отрыв.
— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь с крыльца и направляясь к летней кухне. — Раз мы тут все официально признанные хозяева привокзальных чебуречных, то придется соответствовать статусу. Федя, иди сюда, неси свою разорванную прессу, мы сейчас на ней кабачки резать будем. Элеонора Парфюмеровна, бросайте свою тяпку, идите к нам, у меня как раз тесто на чебуреки в холодильнике подходит, то самое, сырое, которое по всем правилам науки должно было еще утром умереть от бактерий.
В этот момент за забором у Кузьмича раздался страшный, оглушительный грохот, за которым последовало шипение, напоминающее запуск баллистической ракеты из подземной шахты. Над забором поднялся густой, плотный столб белого пара, пахнущий... можжевельником, свиной грудинкой и старым солидолом.
— Баня! — закричал Петрович, выскакивая из калитки Кузьмича с разводным ключом наперевес. — Бочку сорвало! Семён туда вместо дымохода старый шланг от ассенизаторской машины приладил, его от давления и раздуло! Кузьмич, ты живой там под паром?
Из белого облака показался Семен Кузьмич. Лицо его было черным от сажи, но глаза блестели невероятным кулинарным триумфом. В руках он держал старую железную сетку, на которой лежал абсолютно готовый, исходящий горячим соком и пахнущий божественным дымом кусок свиного подчерёвка.
— Живой! — весело отозвался Кузьмич, вытирая сажу со щеки. — Бочка фигня, мы ее завтра на проволоку прикрутим. Вы посмотрите, как подчерёвок упрел! Я же говорил, надо основание смотреть, как Битум учил! Пока трубу раздувало, внутри создался этот самый... ламинарный поток с цифровой трансформацией корочки! Федя, где там твой тест? Записывай меня сразу директором Казанского вокзала, потому что такой вкус вы ни в одной своей Шотландии не найдете, даже если самого этого Рамзи в нашей печке закроете на три дня!
Кеша медленно вышел из-под табуретки, подошел к забору, обнюхал воздух, наполненный ароматом кузьмичовой свинины, и сел спиной к фетиной газете. Всем своим видом кот показывал, что международная кулинарная экспертиза завершена, результаты обжалованию не подлежат, а автору теста в газете нужно срочно выдать путевку на исправительные работы по уборке навоза.
Мы сидели за длинным деревянным столом под виноградом, чайник на плитке утих, пуская тонкую струйку пара, вечернее солнце окончательно ушло за горизонт, уступив место огромной, желтой южной луне, похожей на хороший круглый сыр домашней закваски. Чебуреки шкворчали на чугунной сковороде, Кузьмич аккуратно нарезал свой закопченный взрывом подчерёвок на куски, а Федя-Реформа тихонько сворачивал остатки газеты, аккуратно складывая их в карман. Наверное, уже придумывал новый бизнес-план по открытию международной сети чебуречных с использованием инновационных технологий взрывного копчения. А за забором, на соседней улице, кто-то опять привычно и громко ругался с железным ведром, возвращая наш мир в его привычное, правильное русло.