ЧАСТЬ 1
Ключ вошёл в замочную скважину с третьей попытки — что-то мешало, проворачивался туго, будто с той стороны вставили другой ключ. Екатерина нажала сильнее, рванула дверь на себя и шагнула в коридор. И сразу замерла.
Запах был чужой. Не плохой — просто другой. Пахло ванильным освежителем и чем-то сладким, похоже на печенье. Раньше тут пахло старой проводкой и пылью от книжных полок.
Она медленно стащила ботинки и поставила их у порога. Место для обуви тоже изменилось: вместо старой пластиковой полки стояла деревянная тумба с мягким сиденьем. На крючках — три куртки, одна детская, розовая с блестящими снежинками. В углу — зонт-трость в коричневую клетку.
Из кухни вышла Марина. Полотенце в руках, на плече — след муки. Волосы собраны в пучок, как всегда, но лицо другое: не приветливое, а собранное, оценивающее.
— Вы уже здесь. Я думала, к вечеру.
— Я писала, что в двенадцать, — Екатерина повесила сумку на свободный крючок. — Здравствуйте, Марина.
— Здравствуйте. Проходите. Только тапки вон те возьмите, гостевые. Полы час назад вымыла.
Гостевые. Екатерина посмотрела на пару синих махровых тапок с биркой «М-восток», стянула носки, обулась. Тапки оказались на размер больше. Она прошла в коридор и первым делом заглянула в зал.
Обои — новые. Вместо выцветших бежевых цветочков, которые клеила ещё мама, — плотные серо-голубые полосы. Диван переставлен к окну. На подоконнике — три горшка с геранью, розовой и белой. На стене, где раньше висели мамины часы с кукушкой, — квадратная картина в раме: абстрактные круги, синий, жёлтый, охра. Часы исчезли.
— А где часы? — спросила Екатерина, не оборачиваясь.
— На кухне, — ответила Марина ровно. — Они отставали на восемь минут, я их перевесила. Там тиканье не мешает спать. Вы не переживайте, работают.
Екатерина прошла в спальню. Спальня превратилась в кабинет: стол у окна, ноутбук на подставке, настольная лампа с гибкой ножкой, стопка бумаг, степлер, кружка с надписью «Бухгалтер — это звучит гордо». У стены — раскладной диван, заправленный пледом в красно-чёрную клетку. Маринина спальня. Всё обжито, всё по-хозяйски — ни пылинки, ни сдвинутой вещи.
Оставалась детская.
Екатерина взялась за ручку и на секунду задержала дыхание. Она помнила эту комнату пустой: белые стены, старое кресло-качалка, картонная коробка с книгами. Она открыла дверь.
Комната была жёлтой. Ярко-жёлтой, как яичный желток. У левой стены — кровать в форме домика, с белыми занавесочками. У окна — игрушечная кухня с пластиковыми овощами в корзинке. На полу — ковёр с алфавитом: «А» — аист, «Б» — белка, «В» — волк. На полке — книжки, тонкие, с яркими корешками, десятка три, не меньше.
А на стене над кроватью — оно.
Рисунок. Огромный, от пола почти до потолка. Дерево с коричневым стволом и пышной зелёной кроной. Каждый лист — отдельный мазок, видно, как краска легла неровно, где-то толще, где-то потёками. Под деревом — два цветка, жёлтый и фиолетовый, и фигурка, похожая на кошку. Или на маленькую собаку. В самом низу, под корнями, печатными кривоватыми буквами: «МОЙ ДОМ».
Екатерина подошла ближе. Провела пальцем по стволу. Краска была гладкая, маслянистая на ощупь. Она потрогала угол листа — краска не стиралась. Художественная акриловая, намертво въевшаяся в бумагу обоев.
— Это Катя рисовала, — сказала Марина за спиной.
Екатерина обернулась. Марина стояла в дверях, скрестив руки.
— Ей пять лет, — добавила Марина. — Что вы хотели?
— В договоре прописано, что любые изменения в квартире, включая покраску стен и поклейку обоев, должны быть согласованы со мной.
— Обои я не красила. Обои я переклеила в зале. А это — детский рисунок.
— На стене. В моей квартире.
Марина разжала руки и шагнула в комнату. Она подошла к кровати, поправила подушку, одёрнула покрывало. Движения были спокойные, размеренные — так делают, когда хотят показать, что нервничает не она.
— Екатерина Сергеевна, я тут три года живу. Вы уехали. Я платила. Каждый месяц, без опозданий. Двадцать две тысячи, потом двадцать три, потом опять двадцать две, когда курс скакнул. Я платила, даже когда муж на два месяца без работы сидел. Я вам звонила: кран потёк — можно сантехника? Вы сказали — да, делайте, потом из аренды вычту. Я вызвала, заплатила, чек прислала. Обои в зале отошли — я спросила, можно переклеить за свой счёт. Вы написали — «делайте что хотите, только чтобы аккуратно». Я сделала. Аккуратно. И полгода назад батареи покрасила, потому что старые ржавые были, просто смотреть страшно. На все есть чеки.
— Вы должны были получить письменное разрешение, — сказала Екатерина.
— А вы должны были хотя бы раз за три года приехать и посмотреть, как тут живут люди, которым вы сдали квартиру.
Повисла тишина. В коридоре гулко тикали мамины часы. Екатерина смотрела на рисунок. Дерево, крона, два цветка, не то кошка, не то собака. «МОЙ ДОМ».
— Я вернулась, — сказала Екатерина. — Мне нужно жильё. Через месяц договор заканчивается. Продлевать я его не буду.
Марина молчала. Потом подошла к окну и отдёрнула штору, впуская свет. За окном был двор — детская площадка, песочница, две скамейки. Екатерина знала этот вид с детства. Только теперь на лавочке сидела не её мама, а чужая женщина с коляской.
— Сад у нас через дорогу, — сказала Марина тихо. — Катя в старшую группу ходит. Мы когда заехали, ей три было, она ещё говорить толком не умела. Тут логопед в саду хороший, звуки поставили. Поликлиника рядом, район тихий. Вы говорите — «через месяц». Через месяц — учебный год. Куда я ребёнка дену?
— Марина, я понимаю ваши трудности, но это моя квартира. Я три года снимала жильё в другом городе, чтобы выплачивать ипотеку за эту квартиру. Я теперь здесь. Где мне жить?
— Вы мне ни разу не сказали, что планируете возвращаться. Ни разу за три года. Вы присылали реквизиты для оплаты — и всё. Я думала, вы там навсегда остались. Думала, квартира вам не нужна.
— Есть договор. Там всё написано.
— Договор, — повторила Марина. — Угу. Бумажка. А то, что мы в неё вложили сто двадцать тысяч, — это как? Я краны меняла, я батареи красила, я обои клеила. Я эту квартиру лучше сделала, чем она была. Вы сейчас войти в неё можете и жить. Потому что я старалась. Потому что это был мой дом.
Она не кричала. Она говорила медленно, с расстановкой, будто объясняла что-то очевидное ребёнку. Екатерина сжала ремешок сумки.
— Я ценю ваши вложения, но они не делают квартиру вашей.
— А что делает? — Марина повернулась к ней. — Три года жизни? То, что мой ребёнок тут вырос? То, что у неё тут первая своя комната, первый рисунок на стене, первые книжки? Вы просто заберёте это и всё?
Екатерина не ответила. Она смотрела на жёлтую стену, на дерево, на корявые буквы «МОЙ ДОМ». За три года она видела эту квартиру только на фотографиях в мессенджере: Марина присылала отчёты. Новый смеситель. Покрашенная батарея. Пластиковые уголки на стенах, чтобы Катя не сбила коленки. Екатерина тогда ставила «палец вверх» и забывала до следующего сообщения.
— Ладно, — сказала Марина. — У вас месяц. Потом посмотрим.
Она вышла из детской. Екатерина услышала, как на кухне зашумела вода — Марина мыла руки после теста. Екатерина ещё минуту постояла в детской. Нагнулась, подняла с пола крошечный носок, синий в белый горошек, положила на край кровати. И вышла.
В коридоре она обулась в свои ботинки, аккуратно поставила синие тапки обратно на полку и закрыла за собой дверь. В лифте достала телефон. От Марины уже пришло голосовое сообщение.
Екатерина нажала «воспроизвести».
«Екатерина Сергеевна, я хочу, чтобы вы понимали. Вы нас на улицу выгоняете. У меня ребёнок, у неё сад, поликлиника, друзья во дворе. Я не знаю, куда мы поедем. Съёмную квартиру сейчас найти сложно, тем более с ребёнком. Вы вообще о людях думаете или только о своей ипотеке? Я не хочу скандалить. Но и просто так мы не съедем. Подумайте».
Сообщение закончилось. Екатерина стояла в лифте, держала телефон и смотрела на экран. Лифт остановился, двери открылись в подъезд. Она вышла на улицу, села в машину, положила руки на руль и пять минут сидела, глядя на детскую площадку за стеклом.
Потом завела двигатель.
Вечером она открыла чат с подругой Аллой и написала: «Ты риелтор. Скажи, как быстро семья с ребёнком может найти съёмную квартиру в нашем районе?» Алла ответила через минуту: «А что случилось?» Екатерина набрала: «Я подала на выселение». И отложила телефон, не дожидаясь ответа.
Продолжение — в следующей статье.