Первые августовские дни лежали на деревне как тяжёлый, налитый прохладным соком лист. Солнце теперь поднималось рано, ещё до того, как петухи кончали кричать на плетнях, и заливало сонные улицы таким ядрёным, чистым светом, что даже старые, серые от времени доски на заборах казались свежевыструганными. В огородах перли огурцы, помидорные кубышки наливались густой краснотой, а в поле хлеб стоял уже по пояс — плотный, золотистый, готовый к первому ходу жатки. Время в деревне шло рабочее, горячее, изнуряющее, и никому из баб в голову не приходило думать о фигуре, осанке или заграничном здоровье. Пока в деревню не приехала Валя.
Валентина Петровна прибыла в половине одиннадцатого утра — как всегда, с шумом, пылью и на белой «девятке», которую ей в прошлом году муж-предприниматель подарил на день рождения. Машина в деревне сама по себе была событием, нарушающим ленивый ритм жизни, а уж белая, блестящая на солнце намытыми боками — так вообще редкость. Дворовые собаки мелким бесом бросились лаять вдоль заборов, чумазые ребятишки высыпали на дорогу, а баба Шура, сидевшая на завалинке у своего дома, приподняла козырек старой панамы и авторитетно заявила бабе Гале, которая как раз шествовала мимо с полным ведром мелкой картошки для поросят:
— Вот она, городская прискакала. Чего на сей раз притащила, одному богу ведомо. Опять баламутить начнет.
— Нехай несет, — шмыгнула носом баба Галя, перехватывая дужку ведра. — Всё у неё новое, всё с форсом. А мы-то тут сидим, старые, видать, вовсе негодные.
Валя вышла из машины, захлопнула дверцу так, что по всей улице прокатился сухой, металлический звон, и сразу, покачивая бедрами, направилась к почте. На ней были короткие джинсовые шорты, майка с непонятным английским словом на груди и огромные солнцезащитные очки, которые она соизволила снять только тогда, когда перешагнула порог прохладного, пахнущего старой бумагой помещения почтового отделения.
Люба сидела за своим рабочим столом, привычно перебирая пачку писем и пенсионных бланков. Ей было тридцать пять лет — самый расцвет для деревенской женщины, но от вечной тяжелой почтовой сумки, огорода и домашних забот плечи её иногда устало горбились. Увидев сестру, Люба тихо вздохнула — не от досады, а просто от знания характера. Валя всегда привозила с собой буйный ветер перемен, и этот ветер обычно сбивал местных жителей с ног.
— Ну что, Любаш! — Валя с размаху плюхнулась на колченогий стул напротив, не дожидаясь приглашения, и победно бросила на стол сумочку. — Я тебе такое привезла! Ты сидишь тут в своей глуши, чахнешь среди квитанций, а я приехала тебя спасать. Открывать глаза на цивилизацию!
— Спасательница, — спокойно отозвалась Люба, не отрывая взгляда от конвертов и мерно шлепая штемпелем. — Чем же ты меня, интересно, на этот раз спасать думаешь? В прошлый раз кремом от веснушек всю спину мне сожгла.
— Шейпингом! Аэробикой! — Валя торжествующе вынула из сумки черную пластиковую видеокассету и поставила её на стол так, будто это был заграничный заграничный затируха-трофей. На картонной коробке красовалась умопомрачительно длинноногая женщина в ярко-розовом купальнике, с белозубой улыбкой и раскинутыми руками.
— «Аэробика с Синди Кроуфорд», — по складам прочитала Люба, прищурившись. — Это кто ж такая? Родня твоя из района?
— Топ-модель, Любаш! Самая известная женщина в мире, все в Москве по её системе сейчас бьются. И у меня есть заветная кассета! — Валя снова залезла в недра сумки и вытащила оттуда охапку невероятно яркого, неонового трикотажа. — И вот это! Леггинсы, купальники, повязки махровые на голову. Я всё через знакомую базу достала, дефицит страшный! В городе за ними бабы в очередях дерутся, а я про тебя вспомнила.
Люба осторожно взяла пальцами кусок ткани — ядовито-розовый, с леопардовыми вставками по бокам, скользкий и почти невесомый.
— Это что же... колготки без носков, что ли? И куда в них ходить? Коров на выгон вызывать?
— Это леггинсы! Лосины! — авторитетно поправила Валя, отбирая ткань. — Они надеваются на тело, а сверху — слитный купальник. И вот в таком виде — на тренировку! Ты не представляешь, как это модно, Люба. В городах все бабы в парках так прыгают. Фигура после этого — как гитара становится, ни грамма лишнего!
Люба молча разглядывала этот текстильный космос. Она была женщина крепкая, ладная, с хорошими широкими бёдрами и сильными руками, привыкшими к вилам и ведрам. Фигура у неё была не гитарная, а скорее прочная, надежная, ладно скроенная для настоящей жизни.
— Валя, — тихо сказала она, возвращаясь к работе. — У нас сейчас жатва на носу. У людей огороды, огурцы пошли на засолку, банки мыть надо. Нам только прыгать не хватало.
— Вечером, Любаш! После всей твоей засолки! — Валя вскочила и начала мерить шагами почту. — Грядки твои только спину гробят и плечи садят! Ты посмотри на себя — тридцать пять лет, а ходишь как уставшая лошадь, поясницу вечно рукой держишь. А шейпинг — это здоровье, это дыхалка, это молодость! Сама Синди говорит — шесть недель, и ты королева.
Люба посмотрела на коробку. Из другого мира, где не было почтовых сумок и утренней дойки, ей лучезарно улыбалась американская красавица.
— Ну ладно, — сдалась Люба, чувствуя, как внутри просыпается чисто женское любопытство. — Давай попробуем. Но только вечером, чтоб мужики не видели. И не в клубе на сцене, а в фойе ДК, там пол линолеумом крыт и прохладно от каменных стен.
— В фойе — так в фойе! — Валя радостно захлопала в ладоши. — Собирай женсовет, я всё устрою!
Толик пришёл домой к обеду — как обычно, пропахший бензином, соляркой и солидолом. Он работал механиком на колхозной МТС, и его широкие ладони с мозолистыми пальцами умели оживить любой замученный трактор. Увидев разложенные на кухонном диванчике неоновые лосины и оранжевый купальник, он замер в дверях, не снимая кепки.
— Люба, — осторожно спросил он, косясь на ткани. — Это у тебя что... купальный сезон открывается в таком фасоне?
— Шейпинг это, — отрезала Люба, с грохотом ставя на стол глубокую миску с ледяной окрошкой. — Валька из района привезла. Будем спину лечить по новой системе.
Толик подошёл ближе, двумя пальцами приподнял оранжевый купальник с черными полосками. Держал его так аккуратно, будто это был взрыватель от комбайна.
— И это... прямо на улицу надевать?
— В фойе ДК будем заниматься. Вечером, бабами. Валя кассету привезла и видик у завклуба выпросила.
Толик посмотрел на жену. Люба стояла у плиты — домашняя, привычная, в стареньком ситцевом сарафане, который она носила уже не первый год, волосы в тугой узел на затылке собраны.
— Любань, — Толик положил купальник обратно и сел на табуретку, вздыхая. — Ты уверена? Тебе ж тридцать пять, двое детей в лагере, хозяйство. Не девчонка чай, чтоб в цветных рейтузах перед окнами скакать. Что мужики скажут?
— Тридцать пять — не сто тридцать пять, — Люба обернулась, и в её глазах Толик увидел такой твердый, опасный огонек, что сразу почел за благо уткнуться в тарелку с окрошкой. — Мужики ваши пускай в гараже сидят и не суются. Мы для здоровья, Валя говорит — для сердца полезно и для дыхания. Так что ешь давай и не ворчи тут.
Нинка, хозяйка местного сельмага — женщина плотная, грозная, державшая в кулаке половину деревенских должников, — узнала о шейпинге через час. Валя заскочила к ней в магазин за минералкой и прямо на прилавке, поверх весов и ящиков с пряниками, разложила спортивный дефицит. Нинка смотрела на ядовито-зеленый купальник большого размера с выражением глубокого, купеческого подозрения.
— Это что за сбруя? — спросила она, трогая ткань толстым пальцем с облупившимся лаком.
— Это леггинсы, Нина! А это купальник. Надеваешь вместе, на лоб повязку — и ты королева фитнеса, — Валя заученно закрутила головой. — Все объемы за неделю уходят!
Нинка мысленно представила себя в этом неоновом великолепии. Женщиной она была крупной, со знатной осанкой и широкой спиной, которая с трудом помещалась в кассовое кресло. Купальник на ней обещал смотреться... ну, как чехол от гусеничного трактора.
— Не, я в такие блудни не полезу, — отрезала Нинка, поправляя фартук. — Смех один. Меня мужики засмеют, уважение потеряю.
— Нина, брось ты свой прилавок! — Валя схватила её за пухлые руки через прилавок. — У тебя же ноги к вечеру гудят, спину ломит, сама жаловалась. А аэробика — это движение, это кровь гонять! Любка идет, кума её Марина идет. Мы из нашей деревни сделаем передовой центр здоровья! Приходи, я тебе самый лучший размер приберегла, синий, благородный!
Нинка посмотрела на Валю. Эта городская фифа вечно привозила какую-то чушь. Но в глазах Вальки сейчас было столько искренней, бесхитростной энергии, что Нинка вдруг вспомнила: а когда она сама в последний раз просто так, для себя, что-то делала? Не ради выручки, не ради огорода, не ради ревизии? Да никогда.
— Ладно, — буркнула Нинка, пряча синий купальник под прилавок. — Приду. Но если кто из мужиков вякнет — прибью весами.
К шести вечера прохладное, выложенное серым линолеумом фойе сельского ДК наполнилось бабьим гомоном. Валя сноровисто подключила к розетке у сцены старый видеомагнитофон, водрузив его на табурет рядом с пузатым телевизором. На стене над ними строго висел еще советский плакат «Слава труду!», и под этим плакатом в косых лучах вечернего солнца собралась самая диковинная компания в истории деревни.
Люба стояла в углу, стыдливо подтягивая оранжевый купальник. Розовые лосины обтянули её сильные бедра, на лбу красовалась махровая повязка, из-под которой торчал задорный русый чуб. Она чувствовала себя невероятно глупо, будто её нарядили в цирковой костюм, но внутри сидело какое-то странное, полузабытое чувство озорства.
Кума Марина — худая, поджарая, как гончая, — уже вовсю хихикала, красуясь в желтом купальнике поверх черных леггинсов.
— Любашка, ну ты чистый импорт! — присвистнула она, дергая Любу за лямку. — Тебя хоть сейчас в телевизор вместо диктора пускай!
— В телевизор, — вздохнула Люба, поправляя гетры. — Только дикторы со стыда не сгорают перед соседями.
Нинка из сельмага явилась последней, и в фойе сразу наступила тишина. Синий купальник сидел на её плотной фигуре как литой, черные лосины с красными лампасами обтянули мощные икры. На голове у Нинки красовалась белая повязка, из-под которой выбивались жесткие пряди. Она шла медленно, тяжело, как танк на исходную позицию, но в глазах горел вызов.
— Ну что, девки, — грозно вымолвила она, осматривая женсовет. — Ржать будем или где? Показывай, Валька, свою американку.
Валя нажала на кнопку «Play». Видеомагнитофон зажевал ленту, хрюкнул, и на экране появилась Синди Кроуфорд. Длинноногая, сияющая идеальным загаром, она задорно взмахнула руками под ритмичную, бьющую по ушам зарубежную музыку.
— Привет! Давайте начнем нашу тренировку! — раздался бодрый перевод.
Валя встала впереди всех, спиной к бабам:
— Девчонки, смотрим на Синди и повторяем за мной! Раз-два, три-четыре! Дышим глубже!
И в фойе началось нечто невообразимое.
Толик и кум Сергей, бывший тракторист с лесопилки, сидели на деревянной скамейке у входа в ДК. Сергей вообще-то подрабатывал тут сторожем, поэтому ключи у них были законные. Но сейчас мужиков интересовали не ключи. Они, согнувшись в три погибели, во все глаза подглядывали в нижнее незакрашенное стекло широкого окна фойе.
— Толян... — Сергей прижался лбом к стеклу так сильно, что его нос расплющился в белое пятно. — Это что... неужто Нинка из сельмага так выкаблучивается? Матерь божья...
Толик тоже смотрел, не отрываясь. Он видел свою Любу. Его спокойная, домашняя Любка в этих немыслимых розовых лосинах и оранжевом купальнике усердно делала широкие махи ногами вбок, пытаясь угнаться за прыткой американкой на экране. Люба путалась в ритме, вскидывала не ту ногу, сбивалась, но с завидным упрямством продолжала штурмовать заграничную науку.
А рядом Нинка-магазинщица пыталась выкинуть ногу до уровня груди. Вес у Нинки был солидный, при очередном махе её качнуло назад, и чтобы не рухнуть на линолеум, она отчаянно замахала руками, напоминая ветряную мельницу в бурю.
— Это шейпинг, Серёга, — шепотом, со страхом и восторгом выдавил Толик, сжимая кулаки. — Городская мода.
— Шейпинг... — плечи кума Сергея мелко затряслись, он сполз по стене на корточки, утыкаясь лицом в колени, чтобы не завыть в голос. — Толян, они же прыгают как лягушки на болоте после дождя! Глянь, глянь, кума твоя Марина как сорока на плетне скачет!
На экране Синди как раз перешла к интенсивным прыжкам с разведением рук. Бабы дружно захлопали кроссовками по полу. Люба прыгала бережно, стараясь не растрясти почтовый авторитет. Зато Нинка прыгала от души, наотмашь, и каждый её прыжок отзывался тяжелым, плотным хлопком по линолеуму, от которого, казалось, звенели подвески на люстре.
— Ой, не могу... — хрипел в кустах Сергей, вытирая слезы кулаком. — Толян, уморишь меня, я завтра на лесопилку не выйду, у меня живот от смеха лопнет!
Толик тоже давился беззвучным хохотом, прижимая ладонь ко рту. Но сквозь этот комедийный угар он вдруг заметил то, чего Сергей не видел. Он увидел, как упрямо Люба закусила губу. Как пот крупными каплями выступил на её лбу, и она на лету смахивала его тыльной стороной руки, не прекращая прыгать. Она делала это отчаянно, упрямо — не для Вальки, не для мужиков под окном. Для себя самой, отстаивая право на эту маленькую, пускай и смешную, радость среди бесконечного круга деревенских забот.
— Ладно, пошли отсюда, — Толик дернул кума за рукав, внезапно посерьезнев. — Хватит зыркать. Пойдем к МТС, там мужики четвертый комбайн никак не соберут.
На завалинке у дома бабы Шуры синее предвечернее время шло своим чередом. Старухи мирно лузгали семечки, но воздух вокруг уже начал заметно меняться — за лесом на западе стремительно набухала тяжелая, аспидно-черная туча, и редкие резкие порывы ветра начали гонять сухую пыль по дороге.
— Слышь, Галя, — баба Шура сплюнула шелуху на притоптанную траву. — Наших баб в клубе совсем порча взяла. Валька их в грех ввела.
— Да ладно тебе, Шурка, чего там? — отозвалась баба Галя, поправляя платок.
— Мужики сказывали — нацепили на себя срамные рейтузы облегающие, лосины называются, и скачут под музыку заграничную, аки лягушки в половодье. Всё тело наружу, стыдоба! В наше время баба подол до пяток носила, рукав до запястья, а тут — тьфу, глядеть совестно.
Баба Галя перекрестилась на купола далекой заброшенной церкви:
— Спаси и сохрани, господи. С ума бабы спрыгнули от безделья. Огурцы не солены, а они ногами машут.
Ветер крутанул сильнее, потянул резкой, озонной прохладой и запахом мокрой хвои.
— Дождь пойдет, — прищурилась баба Галя. — Да сильный, кажись. Накроет наших прыгуний.
В фойе ДК кассета подходила к концу. Синди Кроуфорд на экране уже делала плавную заминку, восстанавливая дыхание и улыбаясь так легко, будто проделала всё это на прогулке. Бабы же напоминали бойцов после тяжелого рукопашного боя. Люба, тяжело и прерывисто дыша, прислонилась спиной к прохладной бревенчатой стене. Нинка вовсе рухнула на пол, раскинув ноги, и отчаянно махала на себя повязкой как веером.
— Ну что, девчонки! — Валя, единственная сохранившая столичный глянец, победно захлопала в ладоши. — Как ощущения? Чувствуете, как гормоны счастья пошли?
— Ощущения такие, — сипло выдохнула Нинка, не открывая глаз, — будто меня под гусеницу ДТ-75 положили. Ног не чую вовсе, отрезаны ноги.
— Это с непривычки! — подбодрила Валя. — Зато дыхалка как работает!
В этот момент над деревней грохнуло так, что старые рамы в фойе жалобно звякнули, а плакат «Слава труду!» сорвался с одного гвоздя и сиротливо повис набекрень. Вслед за громом в окна ударила ослепительная молния.
Люба резко шагнула к окну, вглядываясь в потемневшую улицу. С запада, со стороны лесопилки, на деревню сплошным фронтом шла стена ливня, а впереди неё по крышам уже вовсю застучал крупный августовский град — белый, жесткий, размером с хорошую горошину.
— Бабы... — Люба вдруг побелела, оборачиваясь к замершему женсовету. — У лесопилки же на открытом складе свежее сено лежит! Колхозные тюки, вчера только Серега-тракторист привез из лугов!
— Ну лежит и лежит, — не поняла Валя. — Под крышей же.
— Какой под крышей! — прикрикнула на неё Нинка, мгновенно вскакивая с пола, несмотря на усталость. — Серёга-тракторист вчера, когда дед Михась ему чекушку выставил, сдавал задом на своем МТЗ и намертво снес деревянные ворота навеса! Створки на земле валяются, проем открыт настежь! Если этот град и ливень сено зальют — всё, сгниет к чертям, зимой коровам жрать нечего будет! А мужики все на дальнем выгоне, скотину загоняют!
Люба посмотрела на девок. Четыре женщины в намокших от пота неоновых лосинах, ярких купальниках и кроссовках. На улице бушевал настоящий шквал.
— Чего стоим? — Люба поправила съехавшую набок повязку на лбу. — Бегом туда! Спасать надо!
И они побежали.
Толик и кум Сергей, пережидавшие первые порывы шквала в ремонтных мастерских у гаражей, первыми увидели эту картину. Из дверей ДК прямо в бушующую стену дождя и града выскочили четыре яркие, неоновые фигуры. Впереди, рассекая лужи и поднимая фонтаны брызг, мчалась Люба — её розовые лосины мелькали в серой сетке ливня как спасательный буй. За ней, тяжело и мощно топая кроссовками по раскисшей траве обочины, шла на прорыв грозная Нинка. Замыкали строй Марина и Валя. Они бежали напрямую через грязь, не разбирая дороги.
— Толян... — Сергей протер глаза. — Это твоя, что ли, в оранжевом чешет? Куда это они в таком исподнем припустили?
— На лесопилку! Сено там! — Толик мгновенно всё понял. — Ворота же Серёга вывернул! Мать твою, пропадет! Мужики, за мной!
Толик рванул следом прямо под град. За ним побежал Сергей, по пути они перехватили Мишку-плотника с топором и деда Кузьмича, который, несмотря на свои семьдесят лет, припустил за ними, вовсю орудуя палкой.
На открытом складе лесопилки уже вовсю гулял ветер. Ворота навеса сиротливо валялись в грязи, а внутри, беззащитные перед косыми струями ливня, плотными рядами стояли сухие, золотистые тюки свежего прессованного сена. Град уже пробивал первые ряды, пахло мокрой травой и близкой бедой.
Люба ворвалась под навес первой. Оранжевый купальник промок насквозь, лосины облепили ноги, но лицо было каменным, решительным.
— Нинка, ты у нас самая сильная, хватай тюки и перетаскивай вглубь, к глухой стене! Марина, Валя — подавайте с краев! Я буду здесь, ворота пытаться приподнять! Погнали, девки, не спим!
Нинка даже слова против не сказала. Она ухватила первый тюк — тяжеленный, килограммов под сорок, пропитанный августовским соком, — крякнула, лицо её налилось пунцовым цветом, но она подняла его на плечо и потащила вглубь сухой зоны. Валя и Марина, скользя кроссовками по мокрой щепе, волокли следующий. Намокшие лосины липли к ногам, мешали двигаться, купальники потяжелели, но бабы работали как заведенные.
Толик с мужиками ворвались на склад, когда половина сена уже была укрыта. Толик замер на секунду: его Люба, в мокром оранжевом купальнике, с растрепанным русым чубом, из последних сил упиралась плечом в тяжелую сорванную створку ворот, пытаясь закрыть проем от летящего града. На её шее натужно вздулись жилы.
— Любаня! Держи, я сам! — заорал Толик, бросаясь к бревнам. — Мужики, подпирайте лесинами створку! Подкладывай клинья!
Сергей и Мишка подхватили тяжелые сосновые бревна, подпирая ворота и наглухо закрывая склад от бушующей стихии. Косые струи дождя больше не доставали до золотистых тюков. Последний тюк Люба и Нинка тащили уже вместе, подхватив его с двух сторон. Руки у Любы дрожали, мышцы горели синим пламенем, но именно сейчас она вдруг почувствовала, что та самая «дыхалка», которую они полчаса назад тренировали по системе Синди Кроуфорд — ровный, ритмичный вдох и выдох через диафрагму, — не дает ей упасть, держит тело, гонит кровь по жилам, давая силы там, где они, казалось, полностью кончились.
Они бросили последний тюк в сухой угол. Всё. Склад был заблокирован. Тюки спасены, колхозное добро укрыто от потопа.
Бабы стояли под шиферной крышей навеса, тяжело, со свистом переводя дыхание. Четыре грации в мокрых, облепивших тела лосинах, со съехавшими набок повязками и чумазыми от сенной трухи лицами. А рядом стояли мужики — мокрые до нитки, но смотревшие на своих жен с совершенно новым, притихшим уважением.
— Ну что... — Нинка из сельмага тяжело оперлась на тюк, вытирая лоб мокрой ладонью. — Вот вам... и лягушки. Спасли кормилицу.
— Спасли, — тихо сказала Люба, глядя на мужа. — Толя, видел?
Толик подошел к ней ближе. В его глазах не было ни капли прежнего смеха или подначки. Он бережно взял её за пахнущие сухой травой ладони.
— Видел, Любаш. Всё видел. Ну вы и даете, девки... Сила. Настоящие королевы.
Гроза ушла так же стремительно, как и набежала. Буквально через час тучи рассеялись, и предзакатное августовское солнце снова выкатилось на небо, заставляя огромные лужи на деревенской грунтовой дороге блестеть как чистые зеркала. Воздух стал таким чистым, озонным и свежим, что его хотелось пить.
Толик и Люба сидели на веранде своего дома. Люба уже успела смыть под летним душем грязь и сенную труху, переоделась в привычный халат, но на ногах у неё все еще оставались те самые мокрые спортивные кроссовки. Толик сидел на табурете позади неё, и его широкие, мозолистые ладони механика мягко, но сильно массировали её натруженные плечи.
— Вот тут... повыше разомни, — тихо попросила Люба, прикрывая глаза от удовольствия. — Поясницу ломит после этих тюков.
— Сейчас, Любушка, сейчас всё сделаю, — Толик бережно нажал пальцами на зажатые мышцы шеи, и Люба сладко зашипела. — Ты у меня сегодня как этот... как тягач К-700 работала. Я прямо опешил на складе-то.
— А то, — уголки Любиных губ тронула лукавая улыбка. — А ты ведь смеялся под окном, Толя. Думал, бабы дурью маются в цветных лосинах?
Толик на секунду остановил руки, вздохнул и обнял её сзади за плечи, прижимаясь небритой щекой к её макушке.
— Грешен, Любань, смеялся. Не понимал я. А теперь вижу — хорошая система. Полезная для жизни. Ты это... лосины-то розовые не прячь далеко. Пускай лежат.
— Зачем это? — Люба обернулась, удивленно приподняв бровь.
— Накоплю я денег, Любаш, с осенней прессы и ремонта комбайнов, и куплю тебе в районе самые лучшие кроссовки. Фирменные, белые. Будешь у меня самой модной прыгуньей в деревне. И пускай весь мир смотрит, мне не жалко. Гордиться буду.
Люба тихо, счастливо рассмеялась, поворачиваясь к нему, и на веранде воцарился тот самый домашний, нерушимый покой, который не способны сокрушить никакие заграничные моды.
На завалинке баба Шура и баба Галя сидели до самых звезд, благо ночь выдалась теплой, отмытой дождем.
— Слыхала, Галя? — баба Шура аккуратно разломала ногтем крупную семечку. — Прыгуньи-то наши... сено колхозное подчистую укрыли. Прямо в этих своих срамных трико в грязь кинулись. Мужики на МТС только рты раскрыли.
— Слыхала, Шурка, — кивнула баба Галя, глядя на высыпавшие крупные августовские звезды. — Сильные у нас бабы в деревне, чего уж там. Любка, Нинка... Любого мужика за пояс заткнут, если прижмет.
Старухи помолчали, слушая, как в сырой траве у забора заводит свою песню первый вечерний сверчок.
— Оно, конечно, лосины ихние все равно срамные, смотреть тошно, — баба Шура привычно пригрозила темноте тростью, но тут же смягчилась и тихо добавила: — Но дело сделали. Настоящее дело. Пущай прыгают, бог с ними. Лишь бы спины не болели.