Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь,
смешанные с кровью, и пали на землю;
и третья часть дерев сгорела,
и вся трава зеленая сгорела.
Ин. 8:7
Вчера исполнилось 23 года, как умерла моя Наташка. И я дочке у могилы рассказал то, что она про свою маму не знала.
– Я виноват перед мамой.
– В чём?
– Она ж долго не хотела за меня выходить. Хотела, чтоб мы уехали после свадьбы в Сибирь. В Забайкалье. В Чару. Хотела дочку будущую так назвать.
– Хм. Ничего. Лучше, чем Нина.
– А какая там красота! Там же вообще-то тайга, и вдруг – дюны.
– А ну? – И она мигом нашла в интернете эти пески. – Да-а-а.
– Есть ещё красивее картинки. Вид сверху.
– Но что там делать на второй день пребывания? Там же нечем жить!
– Это было б бегство от комфорта Европейской части.
– Как?
– Так. Она была очень политизированный человек. Ей было непереносимо видеть, как из-за вещизма коммунизм никогда не будет построен.
– Ну а что давало удрать в Чару?
– Давало неучастие в этом безобразии. Там люди знаешь, как живут? – Квартиры не запирают. Если надолго уходят, оставляют еду тем, кто, может, пришёл издалека, устал и захочет воспользоваться гостеприимством.
– Теперь таких людей нет.
– Да и тогда их было мало. Фима, мой двоюродный брат, из Америки уже, писал мне, что я был единственным в стране. Я себя ему назвал стихийным левым шестидесятником. Он и маму не разгадал.
– Понятно. Я совсем её такою не знаю.
– Она полностью переменилась, как только вышла за меня. Потому и тянула полтора года, не хотела за меня выходить. Хотела, чтоб мне самому захотелось уехать в Сибирь. А я как-то её недопонимал. Думал, что она меня просто не любит, раз какие-то условия чудные придумывает. Психовал. Я её до конца понял только через 5 лет после её смерти, когда Стас прислал переписку.
– А что было не понимать?
– Да, она не впрямую писала, как-то обиняками. Хотела, чтоб это во мне родилось. Да и соглашался я даже. На год завербоваться. Мама и правда была больна. И – как-то замотал.
– Обманул?
– Получается, обманул. Вроде поговорил со знакомыми. Один жил было когда-то в Норильске, другие, пара, каждый год в отпуск приезжали, жили в Мурманске. Я уж и узнал, где контора, где вербуют… И как-то спустил на тормозах. А она как бы была готова к обману. В первую очередь самой себе не верила, что сбудется её мечта.
– Подумаешь. Взял билет и поехал в Чару. Другое дело – там же работы нет.
– Ну удрать от этого безобразия… Это трудно понять обычным людям. Их в Одесском политехе была целая компания таких. Им чуть было не выделили землю в Крыму. В Крыму! На создание коммуны. И вдруг, в одночасье, они все переженились. А с семьями всё обломалось. Мама осталась одна. Она и с первым рассталась чуть не политически. Разлюбила. Он был без полёта. Почувствовал, что она разлюбила и бросил её. Тогда она спохватилась, но было поздно. И осталась одна. А тут я: и такой, что надо, свой, и не такой… – Что ей, бедной, было делать? – В общем, я чувствую себя перед нею виноватым и каждый день стараюсь искупить свою вину перед нею.
– Как?
– А вот дерусь за коммунизм. Там же работать будут роботы и ИИ, а люди будут жить в искусстве (творцами или сотворцами, понимателями). Вот я и стараюсь понимателей ради.
.
Я на всю жизнь запомнил, как померк белый свет при полном солнечном затмении 30 июня 1954 года. Не сразу это затмение до меня дошло. Я, 9-тиклассник в исключительной, старшей группе в пионерлагере, был назначен на мёртвом часе дежурить на одном из мостиков (лагерь был на острове). Я сидел на перилах и болтал ногами. Вдруг чувствую: что-то произошло. (А можно было ждать недобитых «лесных братьев»; потому и дежурства назначались.) Я покрутил головой – ничто вокруг не изменилось. Тогда я мысленно обежал всё тело. – Там тоже всё в прежнем порядке. Тогда я опять наружу. – Так и есть! Замолчали все птицы! Я послушал тишину – вдалеке услышал тревожное мычание коров на окрестных хуторах. – Я всё понял. – Посмотрел на солнце. – Половины его уже не было.
Вот тут-то только я увидел, что свет сверху не солнечный, а какой-то мёртвый, пепельный.
Я был полон радости тутошней жизни - ну что мне была какая-то космическая драма где-то там…
Через несколько месяцев начнётся СВО. Художник это чувствует и тихо диву даётся, что он один это чувствует. Видит вон уже двух Ангелов из Апокалипсиса в небе над Москвой. А та и в ус не дует в самозабвении.
Господи! Сколько ж уже наших полегло за вот уж 5-год войны-то? Если – на днях стало известно – что со стороны Украины – 2,4 млн. Пусть наших в 10 раз меньше. – Это ж четверть миллиона уже! И конца ж и краю не видно… А в центральном ТВ – только победы. 128 зданий освободили в Константиновке сегодня. От восточной границы Украины до Константиновки 150 км, от Константиновки до западной границы Украины 1050 км. В 7 раз больше. Ещё 1,75 млн наших надо положить. – А Москве на картине – ничего. Она в царственном покое.
Он вообще как-то на дистанции от всего, что он ни изображает.
От Москвы. Словно он не москвич и Москве враждебен.
В других городах старинные дома, небось, деревянные, а не каменные.
Столица – во всём столица. А плохо.
А чуть только за город – всё: ужас деревенской жизни.
А что за Уралом – суровость сибирской жизни.
Это у нас Хакассия.
Ничто не может вдохновить этого художника на сочность, яркость и теплоту красок. Как будто у него сплин. Непроходящий.
Как автор «Апокалипсиса». Ну что ему Эта жизнь, когда вот-вот её конец, мало, что никем не замечаемый и игнорируемый.
25 июня 2026 г.