Не родись красивой 2 - 58
В памяти Полины всплыл Верхний Лог. Далёкий, мирный, довоенный. Вспомнился Митька Завиваев — худой, упрямый, вечно голодный мальчишка, который цеплялся за жизнь с таким же отчаянным упорством, как этот тяжелораненый человек в отдельной палате. Тогда казалось, что судьба сделала всё, чтобы его сломать. Никому не нужный, сирота, почти ребёнок, он выжил. Выстоял. Не пропал. Не озлобился. Учился, работал, пробивался вперёд и в конце концов добился того, о чём мечтал.
Только всё это произошло уже без неё.
От этой мысли внутри болезненно кольнуло. Давняя боль вдруг напомнила о себе так отчётливо, будто всё случилось вчера. Полина глубоко вздохнула и чуть качнула головой, словно старалась прогнать ненужные воспоминания.
— Ну что ты задумалась? — спросила Нина.
Полина подняла глаза.
— Да так...
Нина хитро улыбнулась.
— Ну что, пойдём тогда навестим Фролова?
Полина невольно усмехнулась.
— Пойдём.
Они взяли кружку с водой и пошли по длинному госпитальному коридору.
Человек лежал неподвижно, и только тяжёлое дыхание говорило о том, что он жив.
Нина подошла ближе.
— Ну как ты сегодня? — спросила она тихо, словно разговаривала с ребёнком. — Пить хочешь?
Танкист едва заметно шевельнулся.
Нина взяла ложку и начала понемногу поить его водой. Капля за каплей. Терпеливо. Осторожно.
— Вот так... Хорошо... Ещё немножко... Молодец...
Она говорила с ним ласково и спокойно, будто боялась причинить лишнюю боль даже голосом.
Полина стояла рядом и молча смотрела на забинтованное лицо, на неподвижное тело и всё больше убеждалась: иногда человека спасают не лекарства, не операции и даже не врачи. Иногда его спасает собственная воля.
Та самая сила, которая заставляет сердце биться ещё один день. Потом ещё один. И ещё. Даже тогда, когда слишком много боли и слишком мало надежды.
После разговора с Ниной Полина уже не могла найти себе места. Фамилия «Фролов» не выходила у неё из головы. Она убеждала себя, что это простое совпадение, что на свете немало людей с такой фамилией, но сердце упрямо не соглашалось. Оно вновь и вновь возвращало её в далёкий Верхний Лог, туда, где когда-то жил худенький, упрямый Митька, мальчишка, которого судьба с самого детства испытывала на прочность. Перед глазами всплывали его лицо, его улыбка, его настойчивость. Он ведь тоже когда-то казался обречённым, никому не нужным, а всё равно выстоял.
В первый же свободный час она подошла к Кириллу Павловичу. Доктор как раз просматривал истории болезни, и Полина нерешительно остановилась у его стола.
— Кирилл Павлович, можно спросить?
Он поднял голову.
— Конечно.
— У танкиста... были какие-нибудь документы?
Доктор немного задумался.
— Документов не было.
Полина почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Совсем никаких?
— Только записка.
Она сразу подалась вперёд.
— Какая записка?
— Её нашли под жгутом на руке. Там было написано: «Фролов Дмитрий. Горел в танке. И время наложения жгута». Больше ничего.
Полина тихо поблагодарила доктора и вышла из кабинета. Теперь тревога стала ещё сильнее. Дмитрий... Не Митька. Но ведь дома его почти всегда звали именно Митькой.
Полина пошла в палату танкиста. Она тихо открыла дверь и остановилась на пороге. В палате было тихо. За окном тускло светился осенний день, а на узкой кровати неподвижно лежал человек, который уже боролся за жизнь. После операции одна его рука была полностью закована в гипс, голова всё ещё оставалась скрытой под бинтами, так что лица не было видно. Только одна рука, каким-то чудом не тронутая огнём и снарядом, лежала поверх одеяла.
Полина медленно подошла ближе и долго смотрела на эту руку. Почему-то эта рука казалась ей знакомой. Перед глазами вновь возник Митька — худой, упрямый, готовый бороться до последнего. Она вспомнила свои девичьи чувства, свои надежды, которые так давно пришлось похоронить. Слёзы сами покатились по щекам. Она не знала наверняка, он это или нет. Не было ни лица, ни голоса, ни уверенности. Только сердце всё настойчивее подсказывало ей, что перед ней лежит тот самый человек, которого она любила.
Она осторожно коснулась его руки. Прикосновение было таким лёгким, будто она боялась причинить ему новую боль. И в этот миг ей показалось, что пальцы танкиста чуть заметно дрогнули. Полина затаила дыхание, наклонилась совсем близко и почти шёпотом спросила:
— Ты спишь?
Ответа не последовало. Дмитрий лежал неподвижно, тяжело дышал. Полина ещё долго смотрела на него, надеясь, что он вдруг очнётся, что-то скажет, и тогда эта мучительная неизвестность закончится. Но палата оставалась тихой и слышалось только его тяжёлое дыхание. Они тихо вышла, не прикрывая до конца дверь. Словно оставляла дорогу для себя открытой.
Полина всё чаще ловила себя на том, что ждёт перевязок танкиста. Ей необходимо было увидеть его лицо. Сердце упорно не отпускало мысль, что под бинтами может скрываться тот самый Митька Завиваев. Она сама сердилась на себя за эту надежду, убеждала, что это всего лишь совпадение фамилий, но каждый раз, проходя мимо маленькой палаты, невольно замедляла шаг. Однако попасть туда долго не удавалось.
Госпиталь снова принимал тяжёлых раненых. И Полина почти безвыходно находилась рядом с Кириллом Павловичем в операционной, и только обессилев, проваливалась в тревожный сон на несколько часов, ожидая, когда её снова разбудят.
Однажды Полина увидела, как в палату танкиста вошли врач и медсестра с перевязочным столиком. Она поспешила к палате и остановилась на пороге.
Когда бинты осторожно сняли с головы раненого, Полина невольно задержала дыхание. Лоб и брови действительно были сильно обожжены. От самого уха вниз к подбородку тянулась глубокая рассечённая рана, стянутая хирургическими швами. Плюс сильный отек делали лицо таким, что узнать человека было невозможно. Полина долго всматривалась в каждую черту, словно надеясь увидеть хоть что-то знакомое. Но нет. Перед ней лежал чужой, страшно израненный человек. В этом лице она не могла узнать своего Митьку.
Потом началась перевязка груди. Полина больше не смогла смотреть. Она тихо вышла из палаты, дошла до самого дальнего угла коридора и, прислонившись к холодной стене, закрыла лицо руками. Слёзы сами покатились по щекам. Она не понимала, отчего плачет. Может быть, от собственной, давно не отпускавшей боли. Может быть, от того, что только сейчас по-настоящему осознала, какой страшной стала жизнь этого человека.
Война ломала не только тела. Она ломала судьбы, мечты, молодость. И в маленькой палате лежало ещё одно искалеченное войной, человеческое счастье, которое из последних сил цеплялось за жизнь.
Именно в таком состоянии Нина и нашла Полину.
Она сидела в дальнем углу длинного госпитального коридора на каком-то старом деревянном ящике, опустив голову. Слёзы ещё не успели высохнуть, глаза покраснели, а лицо было таким усталым и подавленным, что Нина сразу перестала улыбаться.
А ведь ещё минуту назад настроение у неё было прекрасное. Она почти бежала по коридору, сжимая в кармане халата заветный треугольник, и уже представляла, как обрадуется Полина.
Продолжение.