Купание без одежды на реке или в озере было обычным делом задолго до 1917 года. В деревне мужики и бабы спокойно лезли в воду в чём мать родила и никакого скандала в этом не видели.
Чопорность шла от знати и церкви, для которых нагое тело было грехом, а вот в крестьянской и купеческой среде на эти строгости смотрели проще и над ними подтрунивали.
Даже про последнего императора рассказывали, что он любил поплавать без всего. Сохранились снимки 1912 года, где Николай II купается обнажённым во время поездки, и это никого тогда не смутило.
А крымской Лисьей бухте под Коктебелем до сих пор приписывают, будто первым окунулся в ней без одежды сам государь. Документов на этот счёт нет, но легенда прижилась намертво и сделала бухте имя на десятилетия вперёд.
После революции
В 1920-е нагота на пляжах перестала быть редкостью и пошла по всей стране. Купальных костюмов у большинства просто не водилось, лишних денег на них тоже, вот и заходили в воду как есть. Но многие раздевались и нарочно, по убеждению.
Эту картину застал американский журналист Хьюберт Никербокер, будущий лауреат Пулитцеровской премии, работавший тогда в Москве.
На берегах Москвы-реки он насчитывал тысячи купальщиков любого возраста, гревшихся и игравших без одежды как ни в чём не бывало.
В наготе он видел самый простой способ всех уравнять, ведь у воды богатого не отличить от бедного, а бывшего барина от рабочего.
Обнажённая натура считалась тогда вполне законным жанром. Художники писали рабочих и крестьянок без одежды, и во второй половине 1920-х такие картинки официально расходились по стране открытками, счёт которых шёл на миллионы.
Фотограф Борис Зильберштрам снимал обнажёнными доярок и формовщиц, подавая это как пролетарское искусство. Семьи, выезжавшие к морю раздетыми, собирались в Гурзуфе, Анапе и на ялтинском Чукурларе.
На международные встречи нудистов в 1920-е Советский Союз привозил самые большие группы участников, больше любой другой страны.
И это при том, что на Западе нравы были куда строже. В США полиция выходила на пляж с меркой и проверяла, не коротка ли у женщин юбка, а в итальянском Римини и в 1957 году могли оштрафовать за один лишь купальник-бикини.
Голые пляжи стояли не только под Кремлём. В Минске такой устроили в 1921 году прямо в городском саду, у самой Свислочи, и стражи порядка смотрели на это сквозь пальцы.
В самой Москве купались у Якиманки, напротив храма Христа Спасителя, а ещё в Измайловском парке, куда после смены забегали остудиться работницы стоявшей рядом мануфактуры.
Марш в одной ленте
Ещё в 1922 г. в столице устраивали вечера обнажённого тела, так что общество возникло не вдруг.
А осенью 1924 г. москвичи прочитали в "Вечерней Москве" заметку под заголовком "Надо пресечь глупые выходки". По улицам пошли голые мужчины и женщины, на которых из всего "одеяния" была лишь лента с надписью "Долой стыд".
Когда такие заходили в трамвай, поднимался шум, и вагон поневоле вставал.
Михаил Булгаков занёс это в дневник на следующий день. Очевидцы вспоминали оторопь на улицах. Пожилые женщины крестились и пугливо допытывались у прохожих, не велят ли теперь раздеться и им.
Сами участники свято верили, что только нагота и есть настоящее равенство, а стыд всего лишь буржуазный предрассудок, который пора выбросить.
Маршировали не только в Москве. Похожие выходки видели в:
- Харькове
- Севастополе
- Ростове
- Краснодаре, где раздетый оратор выкрикивал с трибуны, что коммунарам одежда не нужна
Кто стоял за обществом, теперь установить почти невозможно, ведь позже партия так стеснялась этого эпизода, что протоколы и фотографии "Долой стыд" спрятали надёжнее иных секретных бумаг.
Семашко, сатира и закрученные гайки
Ещё 26 августа 1924 года, раньше столицы, в Алуште вышло постановление против таких нравов. Появляться на людях раздетым там запретили, как и любые откровенные сцены на публике.
А в Москве по этой затее ударил сам нарком здравоохранения Николай Семашко. Вышло это в "Известиях", газете не городского, а всесоюзного уровня, под заголовком "Культура или безобразие?".
Нарком прошёлся по идее со всех сторон. Пролетарская культура, по его словам, не в том, чтобы зарасти грязью и расхаживать без штанов.
Шататься нагишом по пыльному городу он считал вредным для здоровья, а для нравов и вовсе пагубным. Загорать у тёплого моря Семашко не запрещал, но повторял, что московская мостовая совсем не южный пляж и подобным забавам тут не место.
За общество взялись и сатирики. Евгений Петров высмеял всё это в фельетоне "Идейный Никудыкин". Его герой разделся, вышел на промозглую улицу, продрог до костей, не впечатлил ни одного прохожего и заночевал в милиции.
"Крокодил" и соседние журналы сыпали карикатурами.
А в декабре 1925 года Николай Бухарин с трибуны XIV партсъезда обозвал подобные кружки упадочными и полухулиганскими.
С улиц нагота после этого ушла, но с пляжей исчезла далеко не сразу.
И в 1929-м, и в начале 1930-х голые купальщики на Москве-реке оставались привычным делом, детский "Мурзилка" без смущения печатал фотографии загорающей без одежды ребятни, а в "Артеке" малышня плескалась нагишом ещё при Брежневе.
К концу 1930-х тон сменился, после войны переменился окончательно, то, что недавно подавали как здоровье и свободу, теперь честили блажью и дикостью. К 1960-м публичная нагота из советской жизни пропала.
Тихое возвращение на диких пляжах
С начала 1960-х по стране снова стали складываться дикие пляжи, дальние и неудобные, без всякого статуса, куда добирались специально и где можно было раздеться без оглядки.
Под Ленинградом такими сделались "Дюны" в устье Малой Сестры, на песчаной косе за Солнечным. Милиция эти места не жаловала и устраивала облавы, но завсегдатаев это не отпугивало.
Главным магнитом стала крымская Лисья бухта под Коктебелем, которую свои звали просто Лиськой. К середине 1970-х в разгар сезона свободного места на песке почти не оставалось, голые отдыхающие лежали один к одному.
Колыбелью этой вольницы Коктебель стал ещё в 1920-е, в доме поэта Максимилиана Волошина. У него гостила самая разношёрстная публика, от Ахматовой до случайных знакомых, и компания спокойно купалась с берега нагишом.
Крымская нагота никогда не несла в себе вызова, её принимали за способ поправить здоровье и просто полежать на солнце, и поэтому запреты её не убили.
Власти охотнее терпели наготу, если её удавалось прикрыть медициной или строгим порядком. В литовской Паланге берег по советским меркам разбили надвое, отдельно мужской и отдельно женский.
В Гагре с 1930-х и почти до начала 1990-х действовал свой закрытый женский пляж лечебного толка, мужчин туда не пускали.
Но и на женском пляже в Паланге было неспокойно. С дальнего пирса любопытные мужчины наводили на берег бинокли, и порой взбешённые мужья отдыхающих сбрасывали наблюдателей с настила прямо в море, заодно с их оптикой.
К 1980-м на эти берега заглядывали уже и рок-музыканты. Про Лисью бухту ходили рассказы, что в ней бывали Гребенщиков, Макаревич, Цой, а за кумирами тянулись и их поклонники.
Зато ленинградскую историю знают точно, компания Виктора Цоя летом гоняла на велосипедах в Солнечное, к заливу, и купалась там без одежды, поглядывая, не покажется ли милиция или чужой человек с фотоаппаратом.
В 1983 году фотограф Андрей Усов снял там, у старой бетонной стены над водой, раздетыми самого Цоя с женой Марьяной, виолончелиста Севу Гаккеля и жену Гребенщикова Людмилу, и эти кадры так и осели в домашних архивах.