Представьте себе лавку где-нибудь в середине девятнадцатого века. Запах сукна и воска, полумрак, пыль на деревянных прилавках. Вы входите — и сразу чувствуете на себе взгляд. Торговец в ту же секунду читает вас, как раскрытую книгу: покрой пальто, качество перчаток, то, как вы держите трость. И ещё прежде, чем вы успели спросить цену, он уже знает, сколько с вас возьмёт. Это была не торговля — это было расследование. Каждая сделка начиналась с негласного допроса. Богатому называли сумму выше. Неопытному — ещё выше. Тот, кто умел торговаться, мог сбить цену вдвое. А тот, кто стеснялся, — уходил, переплатив втрое и не зная об этом. Никаких ценников, никаких правил, никакой определённости. Только глаз торговца — острый, как скальпель, и такой же безжалостный. Считалось, что так устроена торговля. Что иначе — невозможно. Но во второй половине девятнадцатого века что-то изменилось. В крупных городах начали появляться универмаги — огромные, по меркам эпохи, торговые залы с сотнями наиме