Часть 1
Снег хрустел под ногами Егора так, будто кто-то ломал тонкие кости. Он остановился, передёрнул ружьё на плече и услышал звук, который ни с чем не спутаешь. Ни вой зверя, ни крик птицы. Плач. Детский.
Двадцать семь лет он ходил по этой тайге один, знал её как собственные шрамы. И за двадцать семь лет тайга никогда не плакала голосом ребёнка. Он пошёл на звук, утопая в снегу по колено, раздвигая ветки локтем. За поваленной елью, в яме, выстеленной лапником, лежала девочка. Синие губы, заиндевевшие ресницы, на ногах — резиновые сапожки, явно не по погоде, без шапки.
Она прижимала к груди что-то маленькое и блестящее, зажав в кулаке так крепко, что побелели костяшки.
— Эй! — Егор опустился на колено, стянул с себя тулуп. — Эй, не спи, слышишь меня?
Девочка приоткрыла глаза, мутные, на грани беспамятства, и из последних сил выговорила:
— Мама... мама побежала туда.
Больше она не сказала ничего. Веки закрылись. Егор замотал её в тулуп, прижал к себе — лёгкая, не тяжелее охапки дров, — и побежал к кордону. На бегу он не заметил, как из кулака девочки выскользнула цепочка и блеснула на снегу маленький серебряный медальон, овальный, потёртый по краям.
Заметил он его только дома, когда раздевал девочку у печки, и замер с ним в руках так, будто держал не вещь, а раскалённый уголь. Точно такой же медальон лежал у него в железной коробке из-под чая уже двадцать семь лет.
Печь гудела. Девочка лежала под двумя одеялами, дышала ровно, но не просыпалась. Пока. Егор сидел рядом на табурете, не сводя глаз с медальона у себя на ладони. Открыл крышку. Внутри — фотография молодой женщины, смеющейся, с растрёпанными от ветра волосами. На обороте крышки выгравирована дата — 14 августа. И две буквы, переплетённые завитком: А плюс Е.
Его медальон, что хранился в чайной коробке на полке, был второй половиной этой истории. У него тоже была фотография. Та же женщина, та же дата. Он зажал в кулаке оба медальона — найденный и свой, — и почувствовал, как у него самого сводит горло, будто он глотнул ледяной воды.
— Кто ты? — прошептал он девочке, которая не могла его слышать. — И откуда у тебя моя Аня?
За окном залаял Шарик, его пёс. Кто-то подъезжал к кордону, редкость в это время года. Егор спрятал оба медальона в нагрудный карман и пошёл открывать ворота. Участковый Гена Сухоруков, молодой, нескладный, замёрзший, вылез из старого УАЗика и сразу начал извиняться, что приехал без звонка. Связи на кордоне не было сто лет.
— Егор Палыч, мне из района звонили. Говорят, охотники видели женщину, бежавшую через лес у Чёрной Речки, без верхней одежды. Кричала что-то про ребёнка. Это не вы случайно нашли?
Егор молчал секунду дольше, чем следовало.
— Девочку нашёл. Лет восемь. Без сознания была. Сейчас отогрелась. Спит.
Гена выдохнул с облегчением и тут же снова напрягся.
— А женщину не видели?
— Нет.
— Плохо дело, Палыч. Если она в одной кофте по такому снегу бегала, до вечера не доживёт без помощи.
Гена достал блокнот.
— Девочку придётся к нам забрать. В больницу хотя бы для осмотра. Потом в опеку, до выяснения.
— Она и так напугана до смерти, — перебил Егор. — Везти её куда-то сейчас — добить только. Пусть фельдшер сюда приедет.
Гена замешкался. Порядок требовал иного, но он кивнул. Молодой, ему ещё не хватало смелости спорить с человеком, который не первый десяток зим вытаскивал заблудившихся из тайги живыми.
— Хорошо, я сообщу. Но это решает не участковый, Палыч, сами понимаете. Скоро сюда сам Андрей Кузьмич приедет, наверное.
Андрей Кузьмич Корнеев, начальник районной полиции. И, двадцать семь лет назад, лучший друг Егора, с которым они выросли на одной улице, ловили рыбу в одной речке, ходили в одну школу. Теперь они не разговаривали друг с другом без необходимости уже много лет.
— Пусть приезжает, — сказал Егор и закрыл за участковым ворота, чувствуя, как в груди что-то сжимается туже прежнего.
Девочка открыла глаза, когда Егор подкладывал дрова в печь. Села, дёрнулась, обвела взглядом тесную комнату с ружьями на стене и шкурами на лавке. И тут же ощупала шею. Не нашла медальона. Лицо исказилось паникой.
— Где он? Где моя цепочка?
— Здесь.
Егор медленно протянул ей вещь, ту, что нашёл на снегу. Свой он не показывал.
— Слетела, когда я тебя нёс. Не потерялась.
Девочка схватила медальон обеими руками, прижала к груди, как будто это было единственное, что у неё осталось в мире.
— Так, наверное, и было.
— Тебя как зовут? — спросил Егор как можно мягче. Голос у него давно отвык говорить мягко.
— Настя.
— А фамилия?
Она долго молчала, потом сказала тихо:
— Морозова.
Снова пауза.
— Мама так велела говорить, если спросят. Сказала, это теперь наша фамилия.
— Теперь? Не настоящая?
— Не всегда была.
Слово зацепилось в голове Егора, как репей.
— А где твоя мама, Настя?
Девочка задрожала, и слёзы потекли молча, без хлипаний. Так плачут дети, которых уже научили, что громко плакать опасно.
— Дядьки на машине. Чёрной. Мама сказала: беги, прячься, я тебя найду. И побежала в другую сторону. Чтобы они за ней побежали, а не за мной.
Она замолчала и сжала медальон так крепко, что побелели пальцы.
— А бабушка где? — вдруг спросила она. — Она с нами не успела. Мама всегда говорила: если что-то случится, надо идти к бабушке.
— Где живёт твоя бабушка, Настя?
Девочка покачала головой.
— Не знаю. Мама не говорила адрес. Говорила, это секрет. Большой секрет. Навсегда.
У Егора похолодело внутри сильнее, чем от любого мороза за окном. Машина Корнеева, новый внедорожник, тяжело подъехала по нечищеной дороге. Сам Андрей Кузьмич вышел в форменной куртке с меховым воротником, в дорогих сапогах, не по карману рядовому полицейскому начальника райцентра, что Егор отметил машинально, по старой привычке всё подмечать.
— Здорово, Палыч, — сказал Корнеев со старой, давно потускневшей фамильярностью. — Слышал, у тебя тут гостья.
— Здравствуй, Андрей.
Они не виделись лицом к лицу почти год. Корнеев постарел, а круги под глазами набрякли мешками. То ли от бессонницы, то ли от выпивки. Но взгляд у него остался цепким, оценивающим.
— Марина?
— Спит.
— Не разбудишь. Посмотреть надо. Для протокола.
Егор не двинулся с порога.
— Утром фельдшер приедет. Девочка напугана до полусмерти, Андрей. Сейчас ей врач нужен, а не протокол.
Что-то мелькнуло в лице Корнеева — раздражение, быстро спрятанное за привычной служебной маской.
— Ты не понимаешь, что тут творится, Палыч. По округе сейчас какую-то женщину ищет компания. Наверняка криминал, может, похищение, может, ребёнка от кого прячут. Девочка — единственный свидетель. Чем дольше она у тебя на кордоне без протокола, тем хуже для расследования. И для тебя.
— Для меня?
Корнеев чуть наклонил голову, и в его голосе прозвучало нечто похожее на предупреждение, обернутое в заботу.
— Одинокий мужик в лесу держит чужого ребёнка без документов и без присмотра. Сам подумай, как это будет выглядеть, если кто-то напишет жалобу.
Это была не угроза. Пока. Но Егор слышал в этих словах эхо чего-то большего, чему пока не было названия.
— Завтра привезу её в район, как только фельдшер скажет, что можно везти, — ответил он. — Сегодня нет.
Корнеев смотрел на него долгую секунду, потом усмехнулся, не зло, но как-то очень устало.
— Ты всегда был упрямый, Палыч. Хорошо, до завтра.
Он уехал, оставив за собой запах дорогого одеколона, не сочетавшегося ни с морозом, ни с тайгой, ни с маленькой полицейской зарплатой начальника райотдела. На завтра Егор всё-таки повёз Настю в посёлок. Фельдшер из района, Любовь Петровна, настояла приехать сама, раз дорога после снегопада была плохой, и Корнеев временно отступил.
На обратном пути, уже в посёлке, у здания администрации, дорогу Егору пересёк чёрный джип с тонированными стёклами. Тот самый, какой описывала Настя. Машина притормозила. Из неё, не выходя до конца, выглянул Виктор Аркадьевич Баринов, депутат райсобрания, владелец «Кедрового края», крупнейшей лесозаготовительной компании в районе. Грузный, в дорогой шубе, с тяжёлым перстнем на пальце.
— Лисицын, — Баринов произнёс фамилию Егора, как будто та была неприятным привкусом. — Слышал, твой кордон опять у всех на языке. Девчонку нашёл? Героем себя чувствуешь?
— Просто делаю свою работу, Виктор Аркадьевич.
— Твоя работа — лес сторожить, а не сирот собирать.
Баринов растянул губу в улыбке, не дотягивающейся до глаз.
— Кстати, насчёт леса. Через месяц комиссия будет рассматривать новый участок под рубку. Рядом с твоим кордоном, между прочим. Слышал?
Егор знал, боялся этого разговора давно.
— Это охраняемая зона.
— Зона может стать неохраняемой, если комиссия проголосует правильно.
Баринов наклонился чуть ближе, понизил голос, чтобы слышал только Егор.
— Лесники, которые не умеют не лезть не в свои дела, обычно теряют кордоны первыми. Подумай об этом, прежде чем играть в сыщика с найденышем.
Стекло поднялось. Машина уехала, обрызгав сапоги Егора грязным снегом из-под колёс. Настя, сидевшая в кабине его старенького пикапа, смотрела на отъезжающий джип широко раскрытыми глазами.
— Это они, — прошептала она. — Машины дядек. Только без той царапины на двери. На той, что за нами гналась, была царапина сбоку. Длинная.
Егор посмотрел на удаляющийся джип. Без единой царапины. Чистый, вылизанный. И понял. Машин было по меньшей мере две. Слова Баринова о кордоне он услышал, но не испугался. Испугало его другое. Тот факт, что Баринов знал про девочку раньше, чем она вообще попала в сводки. И знал слишком много.
Любовь Петровна Гаврилина, 70 лет. Маленькая, сухая, в неизменной зелёной кофте, осматривала Настю при свете настольной лампы. Стетоскоп, горло, обмороженные пальцы на ногах, уже почти зажившие благодаря быстрому уходу Егора.
— Жить будет, — легко отделалась она, не оборачиваясь. — А вот душевно это время лечит, и не быстро.
Егор молчал, наблюдая, как Настя сидит на кушетке, зажав в кулаке свой медальон. Она не снимала его даже на осмотре, и Любовь Петровна не стала спорить, просто послушала сердце через одежду. Когда Настя задремала на топчане в соседней комнате, укрытая бабушкиным лоскутным одеялом фельдшерского пункта, Любовь Петровна вышла к Егору, который курил на крыльце, хотя бросил курить пятнадцать лет назад.
— Можно посмотреть её медальон? — спросила она. — Только посмотреть, не трогать, она спит крепко.
Егор молча зашёл, осторожно разжал спящие пальцы девочки, поднёс медальон к свету лампы. Любовь Петровна надела очки, склонилась и вдруг застыла. Лицо её, всегда спокойное, как замёрзший пруд, дрогнуло.
— Что? — спросил Егор шёпотом.
— Дата на крышке. 14 августа.
— И что?
Любовь Петровна сняла очки, медленно их сложила, помолчала так долго, что Шарик за окном успел тявкнуть на что-то невидимое в темноте и снова замолчать.
— Ничего, — сказала она наконец. — Просто показалось знакомым. Старая голова, мало ли что вспомнится.
Она лгала. Егор видел это так же отчётливо, как когда-то в молодости видел следы браконьеров там, где другие видели чистый снег. Но переспрашивать не стал. Не сейчас. Он только достал из нагрудного кармана свой медальон, тот, что хранился у него двадцать семь лет, и положил его рядом с медальоном девочки на белую салфетку столика.
Два одинаковых овала. Одна и та же выгравированная дата. Одна и та же сплетённая «А» плюс «Е». Любовь Петровна посмотрела на оба медальона, потом на Егора, и в первый раз за весь вечер в её глазах мелькнул настоящий страх.
— Где ты взял второй? — спросила Любовь Петровна.
Егор смотрел на неё, не отрываясь.
— Ты знаешь, чей он?
Она не ответила, только сказала, поднимаясь и забирая со столика очки:
— Иди домой, Егор Павлович. Девочке нужен покой. И тебе тоже.
Она ушла в комнату к Насте, оставив его одного на крыльце с двумя медальонами в ладони. И с вопросом, на который теперь не было пути назад.
В зале собралось человек тридцать. Обычное заседание комиссии по лесному фонду, на которое Егора вызвали как арендатора кордона «Чёрный распадок», граничащего со спорным участком. Настю на это время оставили у Любови Петровны. Комиссия детей не касалась, во всяком случае формально. За длинным столом президиума сидел глава района, рядом Баринов по правую руку, как хозяин положения, хотя формально был всего лишь депутатом. Сбоку у окна Егор заметил молодую женщину с диктофоном и блокнотом, районную журналистку, судя по старому свитеру с эмблемой районной газеты на груди.
Вопрос про аренду кордона должен был обсуждаться последним, но Баринов, когда дошла очередь, не торопился переходить к делу.
— Прежде чем мы перейдём к участку, — сказал он, обращаясь не столько к комиссии, сколько к залу, — хочу прояснить один момент. Все слышали, наверное, что егерь Лисицын взял к себе на кордон неизвестную девочку. Без документов, без опеки, без согласования с органами. Это вообще законно?
По залу прошёл шум. Глава района неуверенно посмотрел в свои бумаги, не находя там ответа.
— Я сообщил участковому в тот же день, — сказал Егор, стараясь говорить ровно. — Фельдшер осмотрел ребёнка, опека уведомлена.
— Уведомлена, — повторил Баринов, растягивая слово, как будто пробуя его на вкус. — А я слышал другое. Слышал, что Егор сперва прячет ребёнка у себя несколько дней, не пускает полицию для протокола, а потом, когда уже не остаётся выбора, вспоминает про закон.
Он обвёл зал взглядом.
— Может, у Лисицына свой интерес в этом деле? Может, девочка ему чем-то родня?
Это было сказано легко, почти шутливо. Но в зале сразу стало тихо. Той особой тишиной, в которой слышно, как дышат тридцать человек одновременно.
— Девочку я нашёл в тайге замерзающей, — Егор почувствовал, как у него сводит челюсть. — Если бы я ждал бумажку с печатью, она бы не дожила до утра.
— Благородно, — кивнул Баринов с фальшивым уважением. — Только вот вопрос аренды кордона напрямую связан с тем, способен ли арендатор адекватно вести хозяйство. А человек, который в одиночку, без согласований принимает решение за государство, он, по-моему, ведёт себя как человек, который давно привык, что ему всё можно.
Он сделал паузу, явно рассчитанную на эффект.
— Может, пора это пересмотреть?
Глава района, явно не желавший спорить с Бариновым, пробормотал что-то про то, чтобы вынести вопрос отдельно и дополнительно изучить ситуацию. Журналистка у окна быстро записывала, не поднимая головы. Егор стоял посреди зала, один, без бумаг, без поддержки, и чувствовал, как тридцать пар глаз смотрят на него с разной степенью сочувствия и подозрения. Кто-то отвернулся, кто-то качал головой. Старуха в первом ряду, соседка по посёлку, которую он когда-то вытаскивал из снежного завала, теперь смотрела в пол.
Унижение было не в словах Баринова, слова можно пережить. Унижение было в том, как легко тридцать человек, знавших Егора двадцать лет, за пять минут позволили себе усомниться, не прячет ли он что-то грязное.
— Вопрос аренды переносится, — объявил глава района, явно радуясь возможности закрыть тему. — На следующее заседание.
Заседание перешло к другим вопросам. Егор вышел из зала первым, не дожидаясь конца. И долго стоял на крыльце администрации, глотая морозный воздух, как человек, которому не хватает кислорода. К нему подошла та самая журналистка. Невысокая, в очках, лет тридцати.
— Марья Кутенко, районная газета, — представилась она. — Можно вопрос не для протокола?
— Нет, — сказал Егор, резче, чем хотел.
— Хорошо.
Она не обиделась, достала визитку, протянула.
— Если когда-нибудь захотите рассказать свою версию, а не версию Баринова, я готова выслушать в любое время дня и ночи.
Она ушла, оставив визитку торчать у него между пальцами, как заноза. Егор посмотрел на неё, хотел выбросить, и вместо этого сунул в нагрудный карман к двум медальонам. Он вернулся на кордон уже в темноте. Настю Любовь Петровна привезла раньше. Девочка спала, разложив на подушке рядом с собой какие-то засушенные веточки. Любовь Петровна сказала, что та собирала их весь день во дворе. Говорила, что это для бабушки, она любит такие.
Егор сел у печи с чашкой остывшего чая и тем самым медальоном. Своим, родным, с которым прожил двадцать семь лет одиночества. Открыл крышку. Молодая женщина на фотографии смеялась, как будто всё ещё была жива, как будто ничего не случилось.
— Где ты, Аня? — прошептал он. — И кто эта девочка, которая носит точно такой же медальон?
За окном вдруг тявкнул Шарик. Резко, тревожно, как тявкает на чужого. Егор поднялся, выглянул сквозь промёрзшее стекло. На дороге у самой границы леса на секунду мельтнул свет фар. И погас. Кто-то стоял там в темноте, наблюдая за домом, и не торопился уезжать. Егор взял ружьё со стены, но, выйдя на крыльцо, увидел только пустую дорогу и удаляющиеся вдалеке два красных огонька. Слишком далеко, чтобы разглядеть номер. Достаточно близко, чтобы понять: кто-то знал, где он живёт, и уже не в первый раз сюда приезжал.
Егор приехал к Любови Петровне с утра, оставив Настю на кордоне с Пашей Игнатовым, соседским пареньком пятнадцати лет, который иногда подрабатывал у него по хозяйству, и которому Егор, единственный в посёлке, доверял настолько, чтобы оставить ребёнка под присмотром.
— Любовь Петровна, нам нужно поговорить серьёзно, — сказал он с порога, не снимая шапку.
Она долго смотрела на него, потом вздохнула и кивнула на стул.
— Садись, чай будешь?
— Не буду. Хочу знать, что ты вчера увидела в этом медальоне.
Любовь Петровна налила себе чай. Руки у неё чуть подрагивали, заметил Егор. И села напротив, прежде чем начать говорить.
— Я работала здесь фельдшером сорок два года, Егор Палыч. Сорок два года через мои руки проходили все роды, все смерти, все болезни этого района. Я многое забыла. Но такую работу мастера, как этот медальон, не забывает никто. Это работа Файзулина, старого ювелира. У него была мастерская в райцентре, ещё до того, как всё закрылось в девяностые. Мой покойный муж был его соседом по двору, и обручальные кольца нам обоим делал он же. Я этот узор на крышке вперемешку с гравировкой ни с чем не спутаю. Файзулин такие штучные вещи делал редко, на заказ, не для продажи в магазине. Я видела точно такую же вещь один-единственный раз в жизни, кроме твоей.
— У кого?
— У молодой женщины, геолога, кажется, или маркшейдера. Она работала на проверке безопасности на лесопункте, где случился пожар. Когда это было... — Любовь Петровна прикрыла глаза, считая. — Двадцать семь лет назад. Чуть больше.
У Егора перехватило дыхание.
— Аня. Я не знал её фамилии тогда. Она была не местная, приехала по работе. Но я её осматривала один раз, обычный осмотр, ничего серьёзного. И заметила медальон на шее. Спросила: красивая вещь, кто делал? Она сказала: её жених подарил, тут, в районе, на заказ у местного мастера.
Любовь Петровна посмотрела прямо на Егора.
— Это ведь ты был тот жених?
Егор молчал так долго, что в комнате стало слышно, как тикают старые ходики на стене.
— Да, — сказал он наконец. — Это была Аня. Анна.
Голос у него сорвался.
— Я даже фамилию её толком не успел узнать как следует. Мы собирались расписаться в августе, как раз 14-го числа, в день, который выгравирован на медальоне. А в июле она утонула. Машина с моста в Чёрную упала, в паводок. Тела не нашли. Течение в тот год было такое, что искали три недели и бросили.
— Она была беременна, — тихо сказала Любовь Петровна. — Это был не вопрос.
— Да, три месяца. Нашим ребёнком.
Любовь Петровна отвернулась к окну, и Егор увидел, как у неё подрагивают плечи. Не от старости, а от чего-то, что она держала в себе слишком долго.
— Что ты знаешь, Любовь Петровна? — спросил он тихо. — Что ты молчала все эти годы?
— Примерно через год после того пожара, — начала Любовь Петровна, не оборачиваясь, — ко мне в пункт ночью тайком пришла женщина. Бледная, худая, с маленьким свёртком на руках. Грудным ребёнком месяцев шести, не больше. Она не назвалась. Попросила осмотреть девочку, та температурила. Я осмотрела, дала лекарства, и тут заметила у неё на шее тот самый медальон. Я спросила: вы та геологичка, что у нас работала перед пожаром? Она побледнела так, что я думала, упадёт в обморок. Сказала: вы ошиблись, забудьте моё лицо. И ушла в ночи в метель с ребёнком на руках, прежде чем я успела хоть что-то спросить.
— И ты молчала двадцать шесть лет?
— А что я могла сказать, Егор Палыч?
Любовь Петровна повернулась к нему, и в её глазах стояли настоящие слёзы.
— Сказать, что видела призрак утонувшей женщины с младенцем на руках? Меня бы либо отправили к психиатру, либо, что хуже, это дошло бы до тех, кто хотел, чтобы Анна оставалась мёртвой. Я не знала, кто эти «те», но я видела её лицо в ту ночь. Это было лицо человека, который бежит не от сплетен. Это было лицо человека, который бежит от смерти.
Она снова отвернулась.
— Я молчала, потому что молчание было единственным, что я могла ей дать — защитой. И я надеялась, что когда-нибудь это будет уже неважно. — Голос у неё дрогнул. — Прости меня, Егор. Если бы я сказала тебе тогда, может, всё было бы иначе.
Егор подошёл к окну, встал рядом с ней, глядя на заснеженную улицу. Внутри у него всё гудело. Не злостью на старую женщину, а чем-то куда более тяжёлым. Двадцать семь лет он считал, что хоронит в себе мёртвую женщину и нерождённого ребёнка. А оказывается, он хоронил живых.
— Тот младенец, — сказал он наконец, — это была мать Насти?
— Я думаю, да. Дата сходится, возраст сходится.
Любовь Петровна посмотрела на него.
— Но это только мои воспоминания старухи, Егор Палыч. Этого мало для суда, мало даже для разговора с Корнеевым. Нужны доказательства. Настоящие.
Паша Игнатов, длинный и нескладный подросток с вечно прищуренным от солнца взглядом, учил Настю строгать палочку для рогатки, пока ждали Егора. Он был немногословным парнем, половину фраз бросал на середине, как будто экономил слова на зиму. Но с Настей разговорился неожиданно легко.
— А у тебя кто из родных есть, кроме мамы? — спросил он, не глядя на неё, увлечённый ножом.
— Бабушка. Только мы её давно не видели. Мама говорит, ей опасно с нами жить, поэтому она отдельно.
— А как бабушку звать?
Настя задумалась, наморщив лоб.
— Баба Аня. Только мама её по-другому называла, когда думала, что я не слышу. Длинное такое имя. — Она нахмурилась сильнее, вспоминая. — Анна Сергеевна, кажется.
Паша хмыкнул и сложил нож.
— А мама твоя, как полное имя? Не Морозова, а настоящая.
Настя замерла, словно вспомнила запрет.
— Нельзя говорить. Мама сказала, никому никогда, даже если очень попросят.
— Даже Егору Палычу? Даже ему?
Она помолчала, а потом тихо добавила:
— Но он, кажется, хороший, не как те дядьки.
Когда Егор вернулся с кордона фельдшерского пункта, Паша рассказал ему этот разговор слово в слово. Мальчишка обладал цепкой памятью, какой Егор сам когда-то славился в его возрасте. «Анна Сергеевна». Имя стучало в висках Егора, как пульс. Девочка не спала, сидела у окна, водя пальцем по морозному узору на стекле.
— Не спится? — спросил Егор, садясь рядом на лавку.
— Боюсь, что мама не найдёт меня здесь. Она сказала: беги и прячься, я тебя найду. А вдруг она ищет в другом месте?
Егор помолчал, подбирая слова. Он давно не разговаривал с детьми, тем более испуганными.
— Тайга большая, но люди в ней не пропадают навсегда, если их ищут правильно.
Он вытащил из кармана свой медальон, тот, что хранил двадцать семь лет, и положил на стол перед ней, крышкой открытой.
— Знаешь эту женщину?
Настя долго смотрела на фотографию, потом покачала головой, но как-то неуверенно.
— Не знаю её, но... — Она наклонилась ближе. — У бабушки дома висит такая же картинка. Не медальон, а просто фотография в рамке, на стене у её кровати. Мама говорила, это бабушкина молодость, до того, как всё случилось. Бабушка иногда сидит перед этой фотографией и плачет, а мне нельзя спрашивать, почему.
Сердце у Егора колотилось так, что он слышал его в ушах.
— А лицо на фотографии, точно как на этой? — он указал на медальон.
Настя кивнула уверенно.
— Точно. Только там бабушка молодая-молодая, моложе мамы даже.
Егор закрыл медальон, сжал его в кулаке, чувствуя, как к глазам подступает что-то, чего он не позволял себе чувствовать двадцать семь лет.
— Спи, Настя, — сказал он, целуя её в макушку. — Неловко, непривычно, но искренне. — Я найду твою маму. И твою бабушку. Обещаю.
— Ты обещаешь? Взрослые всегда обещают, а потом...
— А потом я держу слово.
Он тоже не знал, откуда взялась в его голосе такая уверенность.
— Спроси любого в этом районе, кто я такой.
Девочка, наконец, закрыла глаза. Егор просидел рядом до полуночи, глядя на спящего ребёнка, который, кажется, был не просто найденышем тайги, а живым продолжением женщины, которую он считал погибшей двадцать семь лет.
В доме начальника полиции горел свет в кабинете дольше обычного. Корнеев сидел за столом с бокалом коньяка, который не трогал, и телефоном в руке, набирая номер, который не любил набирать.
— Виктор Аркадьевич, это я, — сказал он, когда трубку взяли. — У нас проблема. Лисицын копает.
На том конце что-то прорычали. Корнеев слушал, не перебивая, бледнея с каждой секундой.
— Я знаю, что прошло двадцать семь лет, — сказал он наконец. — Я знаю, что дело закрыто. Но девочка — не случайность, Виктор Аркадьевич. Если это та семья, о которой мы думаем...
Он замолчал, слушая.
— Хорошо, хорошо, я разберусь с лесником. Найду способ. Но насчёт другого, насчёт того, что ваши люди ищут женщину по лесу, это нужно прекратить. Или прекратить аккуратнее. Слишком много свидетелей в маленьком районе, Виктор Аркадьевич. Слишком много.
Он положил трубку, наконец выпил коньяк залпом и долго смотрел в тёмное окно, за которым шёл снег. Так, как смотрит человек, который двадцать семь лет успешно убегал от прошлого и вдруг увидел, что прошлое догнало его на пороге.
То, что подняло эту историю спустя двадцать семь лет, было до обидного прозаично. Баринов готовился выдвигаться на выборы в областную думу. Его избирательный штаб по требованию партии заказал стандартную проверку на чистоту биографии. Пробежались по старым кадровым архивам «Кедрового края», по судебным делам, в которых фигурировала компания, и, среди прочего, по делу о пожаре двадцатисемилетней давности, всё ещё формально открытому в архиве как прекращённое за истечением сроков.
Начальник безопасности компании на всякий случай попросил старого знакомого в паспортном столе соседней области. За обычный конверт, как делалось здесь всегда. Посмотреть, не всплывала ли где фамилия Ветрова или похожая на неё женщина подходящего возраста. Знакомый, перебирая базу недавних обращений, наткнулся на Морозову, продлевавшую документы по соседству, чьё фото невольно напомнило ему старый архивный снимок из материалов дела. Сходство не полное, но достаточное, чтобы насторожить того, кто двадцать семь лет ждал именно такого сигнала.
Баринов вместо того, чтобы оставить дело официальным каналом, послал своих людей разобраться по-тихому. И эта спешка, эта попытка решить всё в обход закона, в итоге выгнала Анну и Марину из тихой жизни и привела к погоне через тайгу, в которой Настя оказалась одна, замерзающая, на пути егеря Лисицына. Малахова Баринов трогать не собирался, даже когда дело всплыло. Двадцать семь лет тот молчал не из преданности, а из страха, и этот страх казался надёжнее любой подписки о неразглашении. Лесника Баринов считал угрозой, женщину — угрозой, а собственного перепуганного водителя — частью мебели, которая никогда не заговорит сама.
На следующий день к Егору на кордон приехал не Гена, не Корнеев, а целая комиссия. Представитель опеки, юрист районной администрации и, формально для протокола, сам Корнеев.
— Егор Палыч, — представитель опеки, женщина в строгом пальто, протянула документ. — Вам предписывается передать несовершеннолетнюю Морозову А. в детский приют района до установления личности и розыска законных представителей. Решение комиссии вступает в силу с сегодняшнего дня.
Настя, услышав слово «приют», вцепилась в руку Егора с такой силой, что побелели костяшки, точно так же, как в тот день, когда он нашёл её замерзающую в снегу.
— Это слишком быстро, — сказал Егор. — Мы как раз начали находить следы её семьи. Дайте время.
— Решение принято комиссией, — повторила женщина без всякого выражения. — Вы не являетесь её родственником и не имеете официального статуса для опеки.
Корнеев за её спиной молчал, но в его молчании было что-то нарочитое. Он знал об этом решении заранее, понял Егор, и не предупредил, и не остановил.
— Андрей, — Егор посмотрел прямо на него, — ты можешь остановить это?
— Это не моё решение, Палыч, — сказал Корнеев, не глядя в глаза. — Это опека и комиссия.
Это была ложь. Не вся, но достаточная её часть, чтобы Егор почувствовал, как внутри что-то окончательно ломается между ними, как лёд под тяжёлым шагом. Настю забрали в тот же день. Она не плакала, не кричала, только смотрела на Егора через заднее стекло машины опеки тем взглядом, каким смотрят дети, уже привыкшие, что взрослые обещания ничего не стоят. Медальон она оставила Егору, незаметно вложив ему в руку перед тем, как сесть в машину, и прошептала: «Сохрани его, чтобы они не забрали».
Машина уехала. Егор остался на крыльце один, с двумя медальонами в кулаке, понимая, что только что потерял то немногое, что успел обрести. Егор, приехав в приют с твёрдым намерением хотя бы увидеть Настю, узнал через Любовь Петровну, что её привезли именно сюда, не дальше. На крыльце приюта уже стояла съёмочная группа районного телевидения, невиданная редкость для такого маленького здания.
— А вот и он, — сказал Корнеев, появившийся из дверей раньше, чем Егор успел подойти. Рядом с ним стоял оператор с камерой, направленной точно на Егора. — Гражданин Лисицын, на каком основании вы приехали к ребёнку, в отношении которого решается вопрос об опеке?
— Я нашёл эту девочку в тайге, Андрей, — сказал Егор, чувствуя, как от направленной на него камеры по коже бегут мурашки. — Я имею право узнать, что с ней.
— Имеете право, — Корнеев повернулся к камере, заговорил уже не для Егора, а для зрителей. — Хочу напомнить жителям района. В отношении гражданина Лисицына сейчас проводится проверка по факту удержания несовершеннолетней без законных оснований. Также проверяется информация о возможной личной заинтересованности гражданина в этом деле.
— Личной заинтересованности? — голос Егора прозвучал громче, чем он хотел. — Что это значит, Андрей?
— Это значит, что вопросов больше, чем ответов.
Корнеев впервые посмотрел ему в глаза. И в этом взгляде Егор увидел не злость, а что-то похожее на отчаяние человека, которого тоже на что-то вынудили.
— Прошу вас не приближаться к зданию приюта до окончания проверки.
Камера продолжала снимать. Из-за занавески на втором этаже Егор заметил маленькое лицо. Настя смотрела на него сверху, прижав ладонь к стеклу. Воспитательница тут же отвела её. Толпа зевак у крыльца, человек десять, собравшихся на шум, смотрела на Егора так же, как тридцать человек смотрели на него в зале администрации. С подозрением, смешанным с жадным любопытством.
— Слышал, он специально девочку себе подгадал, — прошептала одна женщина другой, не особо стараясь, чтобы Егор не услышал. — Одинокий, в лесу живёт, мало ли что у него на уме.
Унижение в зале администрации касалось его работы. Это касалось того, что он за человек, и было тяжелее. Егор развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова, чувствуя спиной направленную на него камеру, как чувствует направленное в спину дуло.
Прошла неделя без новостей. Любовь Петровна, имевшая доступ к приюту через свою старую коллегу-медсестру, сообщила, что Настя плохо ест и почти не разговаривает. Эта новость жгла Егора сильнее любого мороза. А потом, неожиданно, пришла, казалось, хорошая весть.
— Нашлась родственница, — сказал Гена Сухоруков, заехавший на кордон с этой новостью, явно довольный, что может принести хоть что-то хорошее. — Тётка, кажется, по матери. Документы все в порядке, приехала с паспортом, со свидетельством о рождении девочки даже. Опека уже готова передать ей Настю.
Сердце у Егора одновременно дёрнулось в сторону облегчения — наконец родная семья, — и тревоги, которая опытному наблюдателю никогда не позволяла поверить в развязку слишком быстро.
— Кто такая? Откуда?
— Из области, — говорит. — Морозова, Светлана, тётка по линии матери.
— Морозова.
Фамилия совпадала, слишком гладко, отметил про себя Егор. Он поехал в район в тот же день, успел застать женщину, лет сорока, дорого одетую, с явно неместным выговором, в кабинете опеки, уже подписывающую бумаги на передачу Насти.
— Можно посмотреть на девочку перед тем, как её отдадут? — спросил Егор у сотрудницы опеки. — Я её нашёл, имею хоть какое-то право попрощаться.
— Это разрешили.
Настю привели в коридор, худую, бледную, с тёмными кругами под глазами. При виде женщины, назвавшейся тёткой, девочка не бросилась к ней, не заплакала от радости. Просто стояла, разглядывая её с настороженным, недетским вниманием.
— Настенька, — женщина улыбнулась слишком широко, — узнаёшь тётю Свету?
Настя молчала.
— Помнишь, я тебе зайчика покупала на день рождения? — продолжала женщина с напором, который выдавал её больше, чем любые документы.
— У меня не зайчик был, — тихо сказала Настя, — а медвежонок. И мне его мама подарила, а не тётя.
Женщина чуть растерялась, но быстро нашла слова.
— Ну, может и медвежонок. Я просто запамятовала, сколько лет уже прошло.
Любовь Петровна, приехавшая вместе с Егором, наклонилась к сотруднице опеки и тихо, но твёрдо сказала:
— У этой девочки нет тётки по матери. Мать — единственный ребёнок в семье. Я наблюдала эту семью двадцать лет назад. Если у вас документы говорят другое, документы фальшивые, и я готова подтвердить это официально.
Сотрудница опеки заколебалась, посмотрела на тётю Свету, которая вдруг резко заторопилась, сказала, что ей нужно срочно позвонить, и вышла в коридор. А через минуту выяснилось, что она уехала на машине, оставив все документы на столе. Проверка, проведённая позже, показала: свидетельство о рождении было поддельным, паспорт настоящим, но на имя женщины, которая никогда не была зарегистрирована ни в одном из адресов, указанных в её же документах. След вел в тупик. За поддельными бумагами стояла фирма, занимавшаяся, по всей видимости, не только этим.