Свадьбу Тараса с Алёной играли осенью, на всю деревню, шумно и весело. Звали всех, да про одного забыли — про старого Ермила, что жил на отшибе и про которого давно шептались, что он знается с нечистым. Не то чтоб нарочно не позвали — просто не подумали, что такого звать надо. А Ермил пришёл сам, незваный, стал у порога. Ему бы поднести чарку, усадить, уважить — но за столом было тесно, и кто-то в шутку сказал: тебе, дед, тут места нет, иди с богом.
Ермил не осерчал на вид. Поклонился, усмехнулся в седую бороду и сказал тихо, так, что расслышали немногие: «Ну, коли человеку места нет — пусть зверем поживёт». И ушёл в темноту.
На слова эти тогда не обратили внимания — мало ли что бормочет обиженный старик. А наутро после свадьбы Тараса не стало.
Не сбежал, не утоп, не убили — просто не было его. Исчез. Постель брачная пуста, одежда на месте, а самого нет. И только на пороге, на свежем снегу — первый снег как раз лёг той ночью, — отпечатались следы. Не человечьи. Волчьи. Они вели от порога прочь, к лесу, и пропадали на опушке.
Алёна выла белугой, мать Тарасова слегла, деревня гудела. Искали по лесам, не нашли. А старая Прасковья, что знала про такое больше всех, поглядела на волчьи следы у порога, на пустую постель, припомнила Ермиловы слова — «пусть зверем поживёт» — и сказала то, чего все боялись:
— Оборотил он Тараса. В волка. Это, бабоньки, волколак теперь. Колдун обиду затаил, наговор сделал — и обернул парня волком. Бегает теперь Тарас по лесу зверем, в волчьей шкуре, а душа в нём человечья осталась, всё помнит, всё понимает, а сказать не может. Страшнее этого, девки, и нет ничего: быть человеком внутри да зверем снаружи.
— А вернуть его можно? — кинулась к ней Алёна.
— Можно, да трудно, — сказала Прасковья. — Наговор крепкий. Снять его так можно: надо волколака признать — узнать в звере своего человека, по глазам, по повадкам. А признавши, накинуть на него что-нибудь от его человечьей жизни — пояс ли венчальный, рубаху ли его, платок, — да назвать по имени, по-человечьи, с любовью. Шкура волчья тогда и спадёт, коли сделаешь всё правильно, да с любовью. Только узнать его надо суметь. Волк — он и есть волк, страшный, серый. А ты в нём человека разгляди. Не всякий такое сможет. Мать сможет, да невеста, коли любят крепко. Глядите за околицу, девки. Он придёт. Волколак к своему дому тянется, к людям своим. Придёт — не пугайтесь, не гоните, а вглядывайтесь.
И стали ждать и вглядываться.
Волк пришёл на третью ночь.
Большой, серый, он вышел из леса к самой околице, сел напротив Тарасова двора, в снегу, и стал глядеть на освещённое окно. Собаки взвыли и забились, учуяв нечисть, а волк не двигался, сидел и смотрел. Люди высыпали с факелами, кто-то схватился за ружьё — но Прасковья крикнула: не стрелять! И все замерли.
А волк не убегал. Он сидел и смотрел на дом, и в глазах его — это видели все, кто решился вглядеться, — была не звериная злоба, а тоска. Человечья, нестерпимая тоска. Он не кидался, не скалился. Он плакал. У волка по серой морде текли слёзы, чего у волков не бывает сроду, и он смотрел на свой дом, на своих людей, и не мог ни войти, ни сказать, и оттого выл — тихо, надрывно, и в этом вое слышалось не звериное, а человечье горе.
Алёна узнала его первой. По глазам. Она вскрикнула — Тарас! — и кинулась было к волку, но её удержали: волк же, разорвёт. А волк, услышав имя, рванулся навстречу, и заскулил, и забил хвостом, и пополз к Алёне на брюхе, и тёрся, и заглядывал в глаза, и всё в нём кричало: это я, я, узнай меня, спаси.
Но одного признания было мало. Нужно было сделать, как велела Прасковья.
Алёна метнулась в дом и вынесла венчальный пояс Тараса — тот, которым их венчали, сшитый её руками. И, не слушая криков, что страшно, что зверь, подошла к волку вплотную — он сидел тихо, дрожал, ждал, — обняла его за серую шею, как обнимала бы Тараса, накинула на него венчальный пояс и сказала сквозь слёзы, в самое волчье ухо, по имени, с любовью, как только она умела:
— Тарас. Муж мой. Я тебя узнала. Вернись ко мне.
И волчья шкура треснула.
Она лопнула по хребту, разошлась, сползла — и под ней, в снегу, у Олёниных ног, оказался Тарас. Голый, дрожащий, исхудалый, со всклокоченными волосами и одичалыми глазами, но — человек. Живой. Свой. Он зарыдал, обхватил Алёну, и она его, и оба упали в снег, и деревня вокруг ахнула и заплакала, потому что любовь и впрямь узнала своего даже сквозь волчью шкуру и вернула его из зверя в люди.
Волчью шкуру, что сползла с Тараса, Прасковья велела тут же сжечь, дотла, чтоб не приросла обратно, — и её сожгли, и она горела дурно, с воем, будто живая.
Тарас вернулся к людям, да не сразу стал прежним. Долго ещё в нём сидело волчье: он вздрагивал на громкий звук, рычал во сне, дичился, по ночам подходил к окну и смотрел на лес тоскливо, и бывало, что выл тихонько, сам того не замечая. Месяцы прошли, пока человечье в нём окончательно взяло верх над тем, что вложил в него Ермилов наговор. Но Алёна была рядом, и любовью своей она его и отмолила, и дотащила обратно в люди, как вытащила тогда из волчьей шкуры. И седая прядь осталась у Тараса на всю жизнь — на память о тех ночах, что он бегал зверем по зимнему лесу с человечьей душой.
А колдун Ермил своё получил. То ли деревня его извела, то ли собственное колдовство обернулось против него, как часто бывает, — нашли его вскоре в его избе на отшибе мёртвым, и говорили, что на горле у него были следы, будто волчьи. Может, врали. А может, и не врали.
С тех пор в той деревне уж если случался праздник — звали всех до единого, и обделить чаркой кого-то боялись пуще огня. Потому что мало ли. Кто его знает, кто там за порогом стоит обиженный. А расплата за обиду, как показал Тарас, может выйти такая, что после всю жизнь будешь выть на луну, пусть и человеком.
И ещё одно вынесли люди из той истории, и говорили это молодым про любовь: что настоящая любовь узнаёт своего в любом обличии. Хоть зверем обороти, хоть как изуродуй, хоть до неузнаваемости измени — а кто любит по-настоящему, тот вглядится и узнает, и позовёт по имени, и тем вернёт. Алёна вон в сером страшном волке мужа разглядела и из шкуры вынула. Любовь, она сильнее всякого наговора. Это, пожалуй, единственное, что сильнее всего на свете.
Читайте также: