Ветеринар смотрел на Барона примерно так, как смотрят на машину, которую уже пора сдать в утиль.
Спокойно. Профессионально. Без особой надежды.
– Понимаете, – сказал он, аккуратно подбирая слова, – возраст, травма, плюс вот это всё... Мы, конечно, можем попробовать поддерживающую терапию. Но я бы не обнадёживал.
"Вот это всё" это был Барон.
Кот породы ликой, семи лет от роду, с клочковатой седеющей шерстью, которая топорщилась в разные стороны, как будто он долго терся о ковер.
Маска вокруг жёлтых глаз придавала морде выражение вечно недовольного философа. Из тех, что видят все тайны мироздания. Включая то, что ты не доела вчерашние котлеты и соврала мужу, что их съела кошка.
Именно в этот момент Барон медленно повернул голову. Прямо на врача. Не мигая.
Врач слегка отодвинулся.
А я подумала: этот кот ещё поборется. Я таких взглядов не видела ни у кого. Даже у свекрови, а та умеет одним только взглядом ставить на место.
Но расскажу по порядку.
Потому что история Барона это не история про падение с балкона. Это история про то, как один лохматый философ семь лет методично учил нас жить. И мы, в общем-то, поддавались.
Барон появился в нашей семье три года назад и сразу стал поводом для разногласий.
Мой муж Сергей нашёл его на сайте частных объявлений.
Написал мне в мессенджер: "Смотри, какой необычный".
Я посмотрела на фото и ответила: "Серёжа, это же монстр".
Он написал обратно: "Вот потому и берём".
Такова была его личная логика приобретения кота.
Порода ликой, она вообще не для слабонервных. Если обычный кот может притвориться милым, когда ему нужно, то ликой такой опцией не располагает. Он выглядит как оборотень в стадии неполного превращения и при этом совершенно не переживает по этому поводу.
Напротив, использует внешность в своих интересах.
Барон давно понял: стоит ему сесть на спинку кресла и уставиться на гостя немигающим взглядом и непрошенный гость начинает нервничать, торопиться домой и в следующий раз звонит заранее. Удобно.
Сергей к этому относился философски.
– Он не пугает людей, – объяснял муж. – Он просто не притворяется добрым. Барон честный кот.
Барон в эти моменты обычно сидел у Сергея на спинке кресла, как горгулья над собором, и смотрел в его затылок. Сергей делал вид, что не замечает. Я давно поняла, что они прекрасно понимают друг друга. Просто оба предпочитают это не афишировать.
Я же с Бароном выстраивала отношения дольше. Он проверял меня методично, как хороший следователь проверяет свидетеля.
Первые полгода просто наблюдал. Садился в дверях и смотрел, как я хожу по квартире. Я чувствовала взгляд спиной. Оборачивалась: он сидел. Смотрел. Я говорила:
- Барон, это невежливо.
Он моргал. Один раз. И продолжал смотреть.
Потом, примерно через восемь месяцев, он однажды вечером подошёл, потоптался рядом с диваном и запрыгнул мне на колени.
Без предупреждения, без объяснений. Просто принял решение. Лёг. Зажмурился.
Я не дышала минуты три, боясь спугнуть.
Сергей наблюдал из кресла с видом человека, который знал, что так и будет.
– Он тебя принял, – сказал он.
– С чего ты решил?
– Он пришёл сам. Барон никогда не делает того, чего не хочет.
Это была чистая правда.
За все годы я не видела, чтобы Барон сделал хоть что-нибудь из вежливости.
Если ему было неинтересно он уходил. Еда не нравилась: отворачивался. Гость казался подозрительным: садился перед ним и смотрел, пока тот не начинал чувствовать себя неловко.
Никакой дипломатии. Никаких компромиссов.
Иногда я ему завидовала.
Если говорить про повадки: Барон был существом своеобразным даже по меркам ликоев.
Охотился он на всё. На тени от жалюзи. На пятна от фонарика. На невидимых мышей в углу за батареей. Там, судя по его поведению, располагался целый параллельный мир.
Мог посреди ночи броситься в пустоту, поймать что-то невидимое, победно посмотреть на тебя и уйти спать, полностью удовлетворённый.
С воспитанием у нас не складывалось принципиально.
Я пыталась. Честно. Читала книги по зоопсихологии. Там было написано про последовательность, про твёрдое нет, про то, что кот должен понимать границы.
Я вставала перед Бароном с самым серьёзным видом и говорила:
– Барон. Диван. Нельзя.
Барон смотрел на меня. Потом на диван. Потом опять на меня. Потом медленно, с достоинством, точил когти об угол дивана, не отводя от меня взгляда ни на секунду.
Это был акт художественный. Почти театральный.
Сергей из кресла наблюдал за этим с выражением человека, который смотрит хороший спектакль.
– Он не хулиганит, – говорил муж. – Он просто делает ремонт под свои эстетические стандарты. Не дави на него, у ликоев тонкая душевная организация.
– У него тонкая душевная организация, а у меня что?
– А у тебя – диван в стиле лофт. Можно сказать, авторская работа.
Но при всей этой независимости Барон был удивительно внимателен к тому, что происходит в доме.
Он чувствовал настроение раньше, чем ты сам его понимал.
Когда мне было нехорошо он приходил и ложился рядом. Не мурчал, не лез с лаской – просто был рядом. Тяжёлый, тёплый, чуть колючий. Как молчаливый друг, который знает, что иногда слова не нужны.
Когда в квартире случался громкий разговор он выходил, садился посреди комнаты и смотрел на всех участников по очереди. Молча.
Это действовало лучше любых слов. Люди почему-то начинали говорить тише.
Я однажды сказала Сергею:
- Знаешь, кажется, Барон нас воспитывает.
Сергей подумал и ответил:
- Давно. Просто мы не сразу заметили.
Беда случилась в обычный октябрьский вечер.
Я была на кухне. Готовила что-то, не помню уже что. За окном темнело, пахло осенью и чьим-то жареным луком с нижнего этажа.
Барон с утра крутился на балконе. Он любил сидеть там на перилах, обозревая двор с видом землевладельца, осматривающего угодья.
Потом был звук.
Я выбежала. Балкон был пуст.
Нашли его внизу, в кустах.
Живого.
Но совсем плохого: он лежал на боку и не реагировал, только дышал часто, мелко, как будто каждый вдох давался с трудом.
В клинике пахло антисептиком и казённой тишиной. Тикали часы над стойкой. Мои руки дрожали, пока я заполняла карточку, буквы расплывались, я не могла вспомнить дату рождения собственного кота и спросила у Сергея. Он ответил тихо, не глядя на меня.
Врач вышел к нам через сорок минут. Сел. Сложил руки на столе.
– Переломы, внутренние повреждения... Мы сделаем всё возможное. Но вы должны понимать – шансы невысокие. Оставим его до утра, посмотрим динамику.
Сергей кивнул. Я смотрела на стену за плечом врача и думала о том, что Барон никогда не падал. Никогда. Он всегда знал, где граница. Всегда чувствовал, до куда можно и останавливался.
Мы ехали домой молча. Квартира без него казалась неправильной. Слишком тихой, слишком пустой в каких-то местах, где обычно стоял или лежал он.
Потом Сергей вдруг сказал, глядя в лобовое стекло:
– Он выживет.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что он ликой. А ликои не сдаются.
Я хотела спросить, откуда у него такая уверенность. Но не спросила. Потому что очень хотела верить.
Клиника позвонила на третий день.
– Ваш кот... – начала женщина.
У меня перехватило дыхание.
– ...пытается встать. Мы считаем это хорошим знаком.
Я не помню, как доехала. Помню коридор, запах антисептика, как открылась дверь в маленькую палату.
Барон лежал на боку. Забинтованный, с капельницей, чуть осунувшийся. Но выражение морды у него было прежнее: то самое, философское. Как будто он просто прилёг обдумать что-то важное и немного устал от процесса.
Я присела рядом. Сказала тихо:
– Барон.
Одно ухо дёрнулось.
– Барон. Ты тут?
Он медленно открыл один глаз. Жёлтый. Пронзительный. Посмотрел на меня долгим взглядом. Таким, каким смотрят на людей, которые задают очевидные вопросы.
И потянулся носом к моей руке.
Совсем чуть-чуть. Насколько позволяли бинты.
Вот и всё. Просто потянулся.
Но я разревелась так, что в дверь заглянула санитарка и спросила испуганно:
- Всё хорошо?
Всё было хорошо. Впервые за эти три дня хорошо. Просто кот потянулся носом к руке, и всё встало на место.
Домой его привезли ещё через неделю.
Первые дни он лежал на специальном ортопедическом матрасе. Я купила в тот же день. Я кормила его с ложечки. Он принимал мою заботу с царским достоинством, как человек, который временно снизошёл до того, чтобы позволить о себе заботиться.
Сергей каждый вечер садился рядом с матрасом и разговаривал с Бароном. О чём я не знаю, они говорили тихо. Но Барон в эти моменты смотрел на него внимательно, не отводя взгляда. Как будто слушал и, возможно, в целом одобрял.
Наша соседка Тамара Ивановна, милая пожилая женщина с нижнего этажа, которую Барон всегда особо жаловал, приходила почти каждый день. Приносила пирожки.
Сидела на кухне, пила чай, рассказывала что-то про свой огород и дачу, про соседей, про внучку, которая приехала погостить из другого города.
Барон с матраса посматривал на неё с видом хозяина, который пока не в форме, но держит ситуацию под контролем.
– Ты смотри, – говорила Тамара Ивановна, глядя на него с нежностью. – Смотрит. Всё понимает.
– Он всегда всё понимал, – говорил Сергей. – Просто не всегда считал нужным показывать.
Где-то на третьей неделе Барон начал вставать.
Сначала осторожно, проверяя лапы: всё ли работает. Потом уже увереннее.
Потом однажды утром я вышла на кухню и обнаружила его на полу возле холодильника. Он стоял и смотрел на холодильник снизу вверх с видом альпиниста, оценивающего маршрут.
– Барон, – сказала я строго. – Нельзя.
Он посмотрел на меня. Потом на холодильник. Потом опять на меня.
И отошёл. Сел в сторонке. Начал умываться с видом кота, который просто проходил мимо и ни на что не претендовал.
Я потом рассказала Сергею. Он сказал:
– Значит, умный. Знает, что пока нельзя.
– Или знает, что я слежу.
– Это одно и то же.
Прошло два месяца.
Сейчас Барон снова на холодильнике. В своей любимой позиции: сидит, смотрит на кухню сверху вниз, как землевладелец, обозревающий владения. Шерсть топорщится в разные стороны. Маска на морде всё та же. Философ. Монстр. Наш.
Я иногда думаю про то, как он упал. До сих пор не знаю точно, что произошло в тот вечер. Была ли это случайность, была ли какая-то причина.
Балкон мы теперь оборудовали сеткой. Сергей натянул в тот же день, как Барон вернулся домой. Так, на всякий случай. Пусть сидит сколько хочет, смотрит на двор – просто теперь с защитой.
Барон к сетке отнёсся с достоинством. Потрогал лапой. Осмотрел. И сел обозревать двор дальше, как ни в чём не бывало.
Тамара Ивановна говорит, что он теперь стал чуть спокойнее. Меньше гоняется за тенями. Чаще просто лежит, греется на солнце, щурится. Помудрел, говорит она.
Может быть.
А может, просто понял, что с этих людей есть прок – кормят с ложечки, матрас купили дорогой, сетку натянули. Можно остаться.
Сергей смотрит на него и улыбается.
– Вот видишь, – говорит. – Я же говорил – выживет.
– Ты говорил ликои не сдаются.
– Ну, это одно и то же.
Барон с холодильника посматривает на нас обоих. Не мигая. С видом существа, которое давно всё про нас знает и великодушно позволяет нам думать, что мы сами пришли к правильным выводам.
Я смотрю на него и думаю, что нам всем не хватает немного этой ликойской честности.
Не притворяться, что всё хорошо, когда нехорошо.
Не делать вид, что не замечаешь, когда замечаешь.
Не ждать, пока само рассосётся, а просто прийти и лечь рядом. Молча. Тяжело. Тепло.
Иногда этого достаточно.
Барон, во всяком случае, именно так и живёт. Семь лет. И намерен продолжать.
А мы будем рядом. Куда деваться.