Декабрь 1917 года, галерея Берты Вейль на улице Тэбу. У витрины — толпа, перекрывшая движение. Прибывает полиция. Картины снимают со стен под угрозой конфискации. Виновник переполоха — худой итальянец с туберкулёзом, проживший в Париже одиннадцать лет в нищете и так и не продавший почти ничего по приличной цене. Его первая персональная выставка станет и единственной при жизни.
А обвинения в порнографии, из-за которых эту выставку закрыли, окажутся одним из самых нелепых недоразумений в истории искусства XX века.
Чем на самом деле возмутились полицейские
Стражей порядка задело не то, что женщины на полотнах раздеты. Парижан образца 1917 года голым телом было не удивить — салонная живопись веками эксплуатировала ню под предлогом мифологических сюжетов. Венера выходит из пены, Маха возлежит, одалиска нежится в гареме — это было прилично. Это была «классика».
Модильяни сделал то, чего до него не делал никто: он убрал миф. Никакой богини, никакого востока, никакой аллегории. Просто женщина. Близко. Слишком близко к зрителю. С лобковыми волосами, с теплом кожи, без литературного алиби.
Двадцать обнажённых висели в галерее. Толпа стояла плотной массой. Полиция потребовала снять полотна с витрины — и владелица галереи подчинилась. Урок Модильяни усвоил: в последующих работах его модели всегда были чем-то прикрыты — рубашкой, простынёй, тенью.
Парадокс: автор «непристойных» картин ягодиц не любил
В 1918 году Модильяни вместе с Жанной Эбютерн навестил престарелого Ренуара на Лазурном берегу. Старый импрессионист, пытаясь, видимо, расположить к себе молодого коллегу, выдал откровенность: картину с обнажённой натурой он считает законченной только тогда, когда ему хочется шлёпнуть нарисованное тело по заду.
Модильяни молча посмотрел на классика и произнёс: «Мне не нравятся ягодицы». На этом визит, по сути, и закончился.
Эта короткая сцена — лучший ключ к его ню. У него нет ни грамма ренуаровской плотской радости. Его женщины не приглашают. Они существуют. Длинные шеи, маски вместо лиц, пустые глаза без зрачков — это не сладострастие, это почти иконопись.
Откуда взялись эти глаза без зрачков
Здесь начинается самое интересное — то, о чём редко говорят, когда восхищаются «фирменным стилем» Модильяни.
В 1909 году он познакомился с румынским скульптором Константином Бранкузи и на несколько лет ушёл в камень. За короткую карьеру он вырубил около 25 скульптур — преимущественно вытянутые головы и кариатиды. Откуда у нищего художника, расплачивавшегося рисунками за обед в кафе, бралось дорогое сырьё? Биографы предполагают банальное: он его воровал. Монпарнас в начале 1910-х активно перестраивался, и на стройплощадках валялся известняк. Все головы Модильяни вырезаны из одного и того же камня — что косвенно подтверждает версию.
Но важнее не происхождение материала, а то, что он с этим материалом делал. Если внимательно посмотреть на его скульптурные головы, видно: он не подражал кому-то одному. Он собирал.
— Удлинённая шея, клиновидный нос, скрещенные руки — Кикладская культура, III тысячелетие до н. э.
— Заострённый подбородок, миндалевидные глаза, маленький рот — Западная Африка.
— Причёска — Древний Египет.
— Внутренняя статика, фронтальность — шумерская традиция.
Парижский авангард тех лет жадно поглощал «примитивное». В 1882 году в столице открылся первый этнографический музей. Всемирные выставки 1867 и 1889 годов завалили Париж артефактами из Индокитая и Африки. Пикассо рылся в масках, Бранкузи смотрел на румынские народные кресты. Модильяни же создал собственный сплав — и когда туберкулёз в 1914 году заставил его бросить камень (известняковая пыль убивала больные лёгкие), он перенёс этот сплав в живопись.
Глаза без зрачков — оттуда. Это не художественный приём ради приёма. Это знак отказа от внешнего, символ внутреннего сосредоточения, заимствованный у африканских масок и восточноазиатских изображений. Его женщины не смотрят на зрителя, потому что они не должны на него смотреть. Они в другом пространстве.
Русский эпизод: Ахматова и египетский зал Лувра
Об этом знают многие, но обычно сводят историю к «парижскому роману поэтессы». На самом деле там было кое-что любопытнее любовной линии.
Они встретились около 1911 года в мастерской врача и коллекционера Поля Александра на улице Дельта, на каком-то эзотерическом вечере. Ахматова приехала в Париж с Гумилёвым — это было их свадебное путешествие. Модильяни был на пять лет старше, никому не известен и беден. Что их свело — так это общий интерес к скрытому языку искусства, к универсальной символике.
Вдвоём они отправились в египетский отдел Лувра. И именно после этого визита родилась серия из более чем пятнадцати карандашных рисунков, где Ахматова представлена то как кариатида, то как царица-танцовщица в египетской стилизации. Платонический ли это был союз или нет — биографы спорят до сих пор. Но в творческом смысле она вошла в его кариатидный цикл — главную скульптурную тему его жизни.
Кстати, о поэзии. Илья Эренбург, хорошо знавший Модильяни в Париже, утверждал, что не встречал ни одного художника, который так бы любил стихи. Модильяни цитировал по памяти Данте целыми песнями. Носил с собой потрёпанный томик «Песен Мальдорора» Лотреамона — самого мрачного французского поэта XIX века. Писал портреты Аполлинера, Кокто, Сандрара. Это многое объясняет в его картинах: они построены не как живопись, а как стихотворение — на ритме, на повторе, на молчании между строк.
Жанна
В марте 1917 года, когда ему было уже 32, а здоровья почти не оставалось, в его жизни появилась Жанна Эбютерн. Девятнадцати лет, ученица художественной академии, дочь буржуазной католической семьи, играла на виолончели, мечтала о профессиональной живописи. Её родители пришли в ужас: пьющий, употребляющий гашиш, нищий, туберкулёзный, на четырнадцать лет старше, еврей. Жанна ушла к нему.
Она оказалась первой из его женщин, кто действительно понимал, чем он занят. До неё была англичанка Беатрис Гастингс, журналистка The New Age, — умная, язвительная, светская, но в живописи Модильяни она видела скорее любовника, чем художника. Жанна писала сама.
Он написал её более двадцати раз. Они сбежали из Парижа на юг, спасаясь от немецких бомбардировок и от испанки, выкашивающей город. В ноябре 1918 года у них родилась дочь. Странная деталь: ни Жанна, ни Амедео не оставили ни одного портрета этого ребёнка. Художник, изобразивший возлюбленную два десятка раз, не нарисовал собственную дочь ни разу.
К осени 1919 года, когда они вернулись в Париж, он уже почти не мог держать кисть. 24 января 1920 года Модильяни умер. Ему было 35 лет.
Через два дня Жанна, на восьмом месяце второй беременности, выбросилась из окна квартиры родителей. Ей был 21 год.
Что осталось
Похороны на Пер-Лашез превратились в стихийную демонстрацию. Деньги собирали в складчину — у самого художника в карманах было пусто. Пришли все: торговцы красками, владельцы бистро, проститутки с Монмартра, дилеры, поэты, натурщицы. «Будто принц умер», — повторяли на Монпарнасе. Дочку, оставшуюся сиротой в полтора месяца, забрала к себе сестра Амедео в Ливорно.
Так был ли Модильяни порнографом? Нет. Скандал 1917 года произошёл не потому, что он рисовал срамное, а потому, что он первым отказался прикрывать женское тело мифологическим фиговым листком — и при этом начисто лишил его той пошловатой телесной радости, которая нравилась салонной публике. Его обнажённые — это иконы без религии, кариатиды без храма, маски без обряда. Архаика, переодетая в современность.
При жизни этого не понял никто, кроме горстки друзей и одного-двух коллекционеров. Сегодня его «Лежащая обнажённая» 1917 года ушла на аукционе за сумму, превышающую 170 миллионов долларов. Иронии в этом ровно столько, сколько требуется, чтобы история стала окончательной.
Было интересно? Если да, то не забудьте поставить "лайк" и подписаться на канал. Это поможет алгоритмам Дзена поднять эту публикацию повыше, чтобы еще больше людей могли ознакомиться с этой важной историей.
Спасибо за внимание, и до новых встреч!