Глава 1: Красный субботник
Апрельская Москва 1926 года дышала пьянящим, сырым теплом и свежей известкой. На окраине города, где некогда ютились покосившиеся деревянные бараки, теперь раскинулась гигантская строительная площадка. Земля здесь была вспорота глубокими траншеями, обнажившими глиняное нутро окраины, повсюду высились горы щебня, штабеля кирпича и бочки с цементом. Новый мир строился прямо на глазах, скрежеща лопатами и громыхая лебедками.
— А ну, навались, товарищи! Даешь водопровод к первому мая! — зычно кричал сквозь рупор вихрастый парень в кумачовой кепке.
Чуть поодаль, на куче сломанных досок, паренек в поношенной шинели залихватски растягивал меха гармони. Под заливистый мотив комсомолки в завязанных на затылке красных косынках, дружно смеясь, таскали тяжелые носилки со строительным мусором. Воздух был пропитан запахом сырой земли, машинного масла, дешевого табака и пота — запахом великой стройки, которой бредила вся молодая советская республика.
Артем вытер лоб пыльным рукавом ситцевой рубахи и широко улыбнулся. Его лицо было испачкано сажей, но глаза горели тем самым чистым, неподдельным восторгом, который рождался только на общих субботниках.
— Устала, Сонька? — спросил он, оборачиваясь к шедшей рядом девушке.
Соня, хрупкая, с задорными темными кудряшками, выбивающимися из-под косынки, несла в руках пустые ведра. На ее щеке красовался мазок белил, похожий на боевой окрас.
— И вовсе нет! — гордо вскинула подбородок она, хотя плечи ее заметно подрагивали от напряжения. — Нам, комсомольцам, усталость не положена по уставу. Вот сдадим объект, тогда и отдохнем.
— Сильна, — с восхищением протянул Артем, перехватывая у нее тяжелые ведра.
Он давно был влюблен в Соню — трепетно, по-мальчишески, но никак не находил подходящего момента, чтобы остаться с ней наедине вне шумных собраний ячейки и грохочущих строек.
К вечеру суета понемногу утихла. Небо над Москвой окрасилось в тревожный, багрово-серый закатный цвет. Рабочие, усталые, но довольные, потянулись к баракам и трамвайному кольцу. Гармонь стихла, уступив место тяжелому, давящему безмолвию пустеющей стройплощадки. На землю спускались густые синеватые сумерки.
Артем и Соня задержались у края глубокого котлована, складывая инструмент. Именно тогда парень заметил его.
В паре десятков метров от строящегося коллектора, наполовину скрытый кучей битого кирпича и ржавой арматуры, зиял черный провал. Это был старый кирпичный колодец, оставшийся еще с дореволюционных времен. Сверху его наспех прикрывали гнилые сосновые доски, на которых мелом было размашисто написано: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН. ПОД ЗАЛИВКУ». Прораб Матвей Петрович еще утром строго-настрого приказал обходить это место стороной, пообещав, что на следующей неделе старую ветку наглухо зальют бетоном.
Но сейчас, в таинственном полумраке засыпающей стройки, этот зев выглядел чертовски притягательно. Из глубины колодца веяло странной, почти осязаемой прохладой и едва уловимым, ни на что не похожим сладковатым запахом.
— Сонь, гляди-ка, — шепнул Артем, указывая пальцем на провал. — Старая подземка. Ей, небось, лет сто, не меньше. Купеческие подвалы или старый водовод.
Соня подошла ближе, опасливо заглядывая в черноту.
— Артем, не надо. Слышал же, что Матвей Петрович говорил? Там обрушиться все может. Пойдем лучше к ребятам, чай пить.
— Да брось ты, — Артем задорно подмигнул ей, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Это был его шанс устроить для нее нечто особенное. Не банальную прогулку по бульвару, а настоящее приключение. Индустриальное свидание под землей, о котором потом можно будет шептаться на задних рядах клуба. — Мы только одним глазком. Я у завхоза фонарь карманный выпросил, новенький, «Электросила». Глянь, как горит!
Он щелкнул выключателем, и узкий, тускло-желтый луч рассек сумерки, упершись в гнилые доски.
— Ну же, Сонька. Неужели испугалась? Где твой комсомольский задор?
Девушка замялась. Идея казалась безумной и опасной, но горящий взгляд Артема и ее собственное любопытство взяли верх.
— Только ненадолго, — тихо сказала она, оглядываясь по сторонам. Строительный пустырь был абсолютно пуст. — Если нас поймают — исключат из ячейки.
— Не поймают, — уверенно пообещал Артем.
Он аккуратно отодвинул одну из трухлявых досок. В лицо им ударил поток сырого, затхлого воздуха, в котором отчетливо чувствовалась примесь чего-то еще — какого-то химического, парфюмерного аромата, совершенно чуждого этому грязному месту.
Артем первым перебросил ноги через край колодца, нащупывая носком сапога ржавые скобы старой пожарной лестницы. Металл жалобно скрипнул под его весом, но выдержал.
— Держись крепче, — скомандовал он, уходя вниз, в холодную, липкую тьму.
Соня, глубоко вздохнув, последовала за ним. С каждым шагом вниз веселые звуки вечерней Москвы — далекий гудок трамвая, обрывки смеха, шум ветра — становились все тише, пока окончательно не растворились в безмолвии подземного склепа.
Глава 2: Праздник в грязи
Под землей царило иное время и иное пространство. Спустившись на глубину около пяти метров, Артем и Соня оказались в узком, яйцеобразном туннеле. Кирпичные своды, выложенные еще в прошлом веке, покрывала жирная, скользкая копоть. Из стыков между потемневшими кирпичами, похожими на гнилые зубы, сочилась ледяная грунтовая вода. Она стекала по стенам и собиралась у них под ногами в мутный, зловонный ручей, который с тихим журчанием уходил куда-то в темноту.
Здесь веяло настоящим могильным холодом. Воздух был настолько плотным и влажным, что каждый вдох давался с трудом, оставляя на губах неприятный металлический привкус.
— Ну и глушь, — шепотом произнесла Соня. Ее голос, лишенный привычной уверенности, прозвучал глухо и тут же утонул в сыром безмолвии. — Артем, мне не нравится здесь. Давай вернемся.
— Да ладно тебе, Сонь, — так же шепотом ответил Артем, стараясь, чтобы его голос звучал как можно бодрее. — Гляди, какая кладка. На века строили. Царские инженеры, чтоб их…
Он повел лучом фонаря «Электросила» по стенам. Желтый круг света скользнул по плесени, выхватил свисающие клочья паутины и вдруг замер на поверхности темной, маслянистой жижи под ногами.
Артем на секунду застыл, не веря собственным глазам. Он сделал шаг вперед, почти коснувшись носком сапога грязного потока.
В черной, удушливой воде, медленно кружась в ленивом водовороте, плыли яркие, разноцветные кружочки. Красные, зеленые, канареечно-желтые, лазурные. Это были конфетти. Абсолютно сухие, словно их бросили сюда всего секунду назад, они сияли ядовитыми красками в блеклом свете фонаря. Их присутствие здесь, в полуразрушенном, сыром коллекторе, выглядело настолько дико и противоестественно, что у Артема по спине пробежал неприятный холодок.
— Что это? — Соня прижалась к его плечу. Ее пальцы судорожно вцепились в рукав его шинели. — Откуда здесь бумажки? Они… они новые.
— Да брось, — Артем попытался усмехнуться, но губы его плохо слушались. — Наверное, из уличного стока смыло. Мало ли, праздник какой был… или нэпманы гуляли.
Но он сам не верил своим словам. Ближайший дождевой сток находился в полукилометре отсюда, да и сухими эти конфетти остаться никак не могли.
Они двинулись дальше. Журчание воды теперь казалось тихим, вкрадчивым шепотом, доносившимся из темных углов. Воздух стремительно менялся. К привычному запаху гнили, сырости и ржавчины подмешалось кое-что еще. Этот сладковатый, удушливый аромат, который они почувствовали наверху, здесь стал невыносимо плотным. Теперь в нем отчетливо различался запах дешевого пудрового грима, прогорклого сала и старых, слежавшихся в сундуках театральных тряпок.
Узкий луч фонаря дернулся и уперся в завал из обрушившихся кирпичей и липкой грязи чуть впереди.
Там, прямо посреди подземного ручья, застряв в черной жиже, лежало нечто огромное.
Артем медленно приблизился, направляя свет в упор. Это был ботинок. Но не грубый рабочий сапог и не изящная штиблета городского пижона. Это был гигантский, нелепый, карикатурно раздутый башмак из потрескавшейся лакированной кожи ядовито-красного цвета с огромным, круглым, как репа, носком. На нем уродливым узлом были завязаны грязные желтые шнурки, раскисшие от воды.
Башмак выглядел так, словно его только что сорвали с ноги какого-то безумного великана. Он одиноко торчал из грязи, устремив свой тупой нос в низкий кирпичный свод.
Тишина подземки мгновенно сделалась удушающей, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, мешая дышать.
Артем почувствовал, как к горлу подступает липкий ком паники. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. Интуиция — древний, животный страх — буквально кричала ему: «Беги! Беги вверх, к свету, к людям!»
Но рядом была Соня. Он не мог показать слабость перед ней. Он был комсомольцем, парнем из рабочего класса, который не верил в чертовщину.
Превозмогая дрожь в коленях, Артем натужно, неестественно громко расхохотался. Его смех, многократно отразившись от мокрых стен туннеля, прозвучал как жуткое, рваное карканье.
— Ну и ну! — выкрикнул он, вытирая свободной рукой холодный пот со лба. — Гляди, Сонька! Вот так цирк! Какой-то шутник из первой бригады, видать, решил над нами подшутить. Притащил сюда этот хлам из старого балагана. Ну дают строители, а? Настоящие артисты!
Он ждал, что Соня подхватит его смех, но девушка молчала. Она стояла неподвижно, широко раскрытыми глазами глядя на красный ботинок. Ее лицо в желтом свете фонаря казалось мертвенно-бледным.
— Артем… — едва слышно прошептала она, указывая дрожащим пальцем на грязь позади башмака. — Посмотри туда.
Артем перевел луч фонаря чуть дальше, за обрушившийся кирпичный завал.
Там, где туннель уходил в абсолютную, непроглядную тьму, прямо в вязкой жиже отчетливо виднелась цепочка свежих, глубоких следов. Но это были следы не двух ног. Кто-то — или что-то — шло здесь совсем недавно, оставляя широкие, неровные отпечатки огромных, волочащихся подошв. И эти следы вели не наружу, к колодцу, а глубоко в темноту коллектора.
И в этот момент откуда-то из глубины туннеля, заглушая журчание воды, донесся тихий, сиплый, едва различимый свист. Так свистит детская резиновая игрушка, когда на нее наступают в темноте.
Глава 3: Безмолвный антракт
Свист оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь гулкое, давящее эхо. В сыром полумраке коллектора этот звук казался издевательством — тонким, детским и бесконечно злым.
— Назад, — выдавил из себя Артем. Голос сорвался на сиплый шепот. — Соня, уходим. Быстро.
Она не заставила себя просить дважды. Девушка резко развернулась, едва не поскользнувшись на липкой глине, и бросилась обратно по туннелю. Артем бежал следом, судорожно выхватывая лучом фонаря скользкие стены. Вода брызгала из-под их сапог, пачкая шинель и лицо холодной, пахнущей мазутом грязью. Страх гнал их вперед, сжимая легкие и заставляя сердце бешено колотиться о грудную клетку.
Они пробежали около пятидесяти метров, когда Артем резко затормозил, едва не врезавшись в спину Сони. Она стояла как вкопанная, уставившись вперед.
Перед ними была развилка.
Два абсолютно одинаковых, темных полукруглых коридора расходились в стороны, точно пасть гигантской подземной змеи. Вода лениво вытекала из обоих рукавов, сливаясь в один поток.
— Этого… этого не было, — задыхаясь, проговорила Соня. Она прижала ладони к груди, ее плечи мелко дрожали. — Артем, мы шли по прямой! Здесь не было никаких поворотов! Мы просто шли прямо от люка!
Артем лихорадочно повел лучом «Электросилы» сначала в левый туннель, затем в правый. Кирпичные своды выглядели абсолютно идентично — те же потеки копоти, те же гнилые швы, та же черная жижа под ногами. Но они физически не могли заблудиться. Вся трасса была прямой как стрела, это он знал назубок по строительным чертежам.
— Карты могли устареть, — попытался соврать он, но собственный голос показался ему чужим и жалким. — Наверное, старый обводной канал…
Его слова заглушил новый звук.
Он донесся из глубины правого туннеля. Это был глухой, ритмичный стук.
Тук… тук… тук…
Звук был сухим и отчетливым, резко контрастирующим с мягким хлюпаньем грязи. Так могла бы стучать тяжелая обувь на деревянной подошве по твердому, сухому дереву театральных подмостков. Шаги были неторопливыми, размеренными, словно тот, кто шел, наслаждался каждым своим движением.
Тук… тук… тук…
Артем замер, боясь сделать даже вдох. Он медленно поднял руку с фонарем, направляя дрожащий желтый луч вглубь правого коридора. Туман и испарения от воды мешали разглядеть детали, но сквозь серую дымку свет выхватил нечто, стоявшее у самой стены, чуть поодаль от границы темноты.
У Артема перехватило дыхание.
Это был человек. Точнее, фигура, формой напоминающая человека. На нем был мешковатый, грязный комбинезон в широкую красно-белую полоску, густо покрытый пятнами сырости и темной подземной плесени. Из-под рукавов торчали неестественно длинные, бледные кисти рук с тонкими, судорожно скрюченными пальцами.
Но страшнее всего было лицо.
Оно было густо вымазано белилами — настолько толстым слоем, что краска потрескалась, превратившись в сетку глубоких морщин, забитых черной угольной копотью. На этом мертво-белом фоне выделялся огромный, нарисованный от уха до уха рот, застывший в ядовито-красном, безумном оскале. Из-под этого нарисованного рта проступали очертания настоящих губ — тонких, синюшных, плотно сжатых.
Существо не шевелилось. Оно просто стояло, слегка наклонив голову набок, и смотрело на них. Из черных, глубоких глазниц, в которых полностью отсутствовали белки, на Артема и Соню глядели два абсолютно безумных, мертвых зрачка. В них не было ничего человеческого — лишь холодная, пустая бесконечность.
От фигуры не исходило ни звука. Ни дыхания, ни шороха одежды. Полное, абсолютное безмолвие, от которого закладывало уши.
Вдруг существо дернулось.
Движение было резким, ломаным, словно у деревянной марионетки, которой дернули за ниточки. Клоун медленно отвел одну ногу назад, согнул колени и, растопырив длинные пальцы, сделал глубокий, шутовской реверанс. Суставы его при этом издали сухой, отчетливый хруст, похожий на треск ломающихся веток.
Артем почувствовал, как его конечности наливаются свинцом. Ужас, первобытный и парализующий, сковал все тело. Он хотел закричать, бросить фонарь, бежать — но не мог пошевелить даже пальцем, завороженный этим кошмаром наяву.
Реверанс закончился. Клоун замер на долю секунды, его нарисованная улыбка, казалось, стала еще шире.
Соня рядом прерывисто вздохнула.
— А-а… — сорвался с ее губ тихий, полный запредельного ужаса крик.
В то же мгновение существо распрямилось. Его тело неестественно вытянулось, голова дернулась назад, и оно бросилось вперед.
Оно не бежало — оно неслось с поразительной, нечеловеческой скоростью, совершая дикие, ломаные прыжки от стены к стене, практически не касаясь ногами грязной воды. Черный провал его рта распахнулся, являя миру ряды острых, пожелтевших зубов, а из горла вырвался сухой, свистящий клекот.
До них оставалось всего несколько метров.
Глава 4: Подземная бойня
Тьма коллектора взорвалась хаосом.
Артем не успел ни подумать, ни испугаться по-настоящему. Секундный порыв — животный, защитный рефлекс — заставил его шагнуть вперед, загораживая собой Соню. Он наотмашь полоснул тяжелым металлическим корпусом «Электросилы» по надвигающейся бледной маске.
Удар должен был раздробить существу челюсть. Но раздался лишь глухой, вязкий звук, словно фонарь врезался в мешок с мокрым песком. Кошмарный гость даже не покачнулся. Длинная, костлявая рука в грязном рукаве комбинезона молниеносно метнулась вперед. Пальцы, твердые и холодные, как стальные тиски, сомкнулись на запястье Артема.
Раздался отчетливый, мокрый хруст ломающихся костей.
Артем не закричал — воздух просто вышибло из его легких от резкой, ослепляющей боли. Пальцы сами собой разжались. Фонарь с плеском упал в воду, но не погас. Он лег на неровное дно бетонного желоба, его луч забился под водой, отбрасывая на своды коллектора безумные, дрожащие блики.
Этот водяной стробоскоп превратил последующие секунды в серию кошмарных, разрозненных кадров.
Вспышка. Артема с легкостью пушинки швыряет на кирпичную стену. Удар затылком выбивает остатки сознания, в глазах рассыпаются искры, а рот наполняется соленым вкусом крови.
Вспышка. Изломанная фигура клоуна зависает над ним. Существо совершает гротескное, текучее движение — оно прижимает длинный указательный палец к нарисованным алым губам, призывая к тишине. Тсс. Ни звука. Это пантомима. Театр одного актера, где зрителям запрещено кричать.
Вспышка. Соня пытается бежать, но поскальзывается. Клоун настигает ее одним неестественным, паучьим прыжком. Его пальцы впиваются в ее волосы, с силой дергая назад. Голова девушки запрокидывается с глухим стуком.
Артем пытался подняться. Его левая рука плетью висела вдоль тела, правая судорожно скребла по скользкому бетону, захлебываясь в потоках ледяной жижи. Вода вокруг него окрашивалась в густой, темный цвет — его собственная кровь из разбитой головы смешивалась со сточными нечистотами. Через силу, преодолевая тошноту, он поднял взгляд.
Луч фонаря из-под воды выхватил лицо убийцы. Оно застыло прямо перед Артемом, всего в нескольких дюймах. Черные глазницы без зрачков всматривались в его угасающий взор с глумливым, мертвым любопытством. Клоун широко открыл рот, беззвучно имитируя безмятежный смех, а затем резко, рывком повернулся к Соне.
В его руках возникла тонкая струна — тусклая металлическая нить, от которой исходил едва заметный сизый блеск.
Словно заправский фокусник, клоун сделал изящный, широкий жест руками, демонстрируя невидимой публике свой нехитрый инструмент. Затем петля захлестнулась на шее Сони.
Девушка забилась, ее пальцы отчаянно пытались подцепить смертоносную нить, впиваясь в собственную кожу до мяса. Но убийца лишь слегка отклонился назад, словно участвовал в шуточном перетягивании каната. Он уперся коленом в ее спину и плавно, ритмично потянул струну на себя. Его лицо при этом выражало крайнее, карикатурное усердие — он высунул кончик синюшного языка и комично сводил глаза к переносице, пародируя тяжелый физический труд.
Артем хрипел. Из его горла вырывался лишь слабый, клокочущий свист. Он видел, как лицо Сони стремительно синеет, как лопаются сосуды в ее широко раскрытых, полных запредельного ужаса глазах. Она смотрела на него, умоляя о спасении, которого не могло быть. Еще секунда — и ее тело обмякло, превратившись в безжизненную куклу.
Клоун аккуратно ослабил хватку. Соня повалилась в воду лицом вниз, ее волосы растрепались, качаясь на грязных волнах.
Артем закрыл глаза, ожидая конца. Боль притупилась, уступая место ледяному онемению.
Он почувствовал, как его грубо перевернули на спину. Белое, потрескавшееся лицо снова нависло над ним. Нарисованная улыбка монстра казалась теперь еще шире, еще уродливее. Убийца театрально вздохнул, прижав руку к сердцу, словно сочувствуя беде Артема.
А затем из его рукава скользнуло широкое, серое от ржавчины лезвие.
Движение было быстрым и легким, словно взмах дирижерской палочки. Артем почувствовал лишь резкий, леденящий холод в районе горла, за которым сразу же хлынуло удушающее, горячее тепло. Воздух со свистом покинул его легкие через новую, страшную рану.
Два тяжелых тела с глухим, ленивым всплеском опрокинулись в центральный желоб коллектора. Стремительный, равнодушный поток сточных вод подхватил их, закружил в грязной пене и увлек за собой — туда, где туннель уходил глубоко под землю, растворяясь в абсолютной, вечной темноте московских недр.
В туннеле снова воцарилась тишина. Лишь вода тихонько журчала, обтекая лежащий на дне фонарь, который медленно садился, испуская тускнеющий желтоватый свет.
На бетонном уступе, прямо у края воды, лежали несколько круглых, разноцветных кружочков — бумажные конфетти, случайно выпавшие из кармана комбинезона во время недолгой борьбы.
Клоун медленно опустился на колени. Своими длинными, судорожно скрюченными пальцами он начал бережно, один за другим, собирать мокрые кружочки. Красный. Синий. Желтый.
Закончив, он спрятал их обратно в карман, поднялся и, не издав ни единого звука, растаял в темноте уходящего вдаль коридора.
Глава 5: Наверху всё спокойно
Весеннее солнце щедро заливало раскисшую от гусениц тяжелой техники стройплощадку. Воздух, пропитанный запахами сырой земли, свежего цемента и терпкого дизельного выхлопа, казался по-весеннему пьянящим. Повсюду кипела жизнь: глухо ухали копры, вбивая сваи, скрежетали ковши экскаваторов, а в полузасыпанных траншеях, перекликаясь, суетились рабочие в серых ватниках.
Прораб Матвей Petrovich сердито сплюнул под ноги и в очередной раз постучал химическим карандашом по засаленной планшетке с ведомостями.
— Да чтоб их... Комсомольцы, передовики хваленые! — проворчал он, близоруко щурясь на солнце. — Степан! А ну поди сюда!
От группы рабочих, возившихся у штабеля огромных чугунных труб, отделился грузный, широкий в плечах мужчина. Степан вытер замазученные ладони о брезентовую робу, его угрюмое лицо не выражало ничего, кроме глухого раздражения.
— Чего тебе, Петрович? Время поджимает, раствор стынет.
— Ты Артемку с Софьей сегодня видел? На развод не явились, в бытовке их вещей нет. Прогул с самого утра.
Степан равнодушно пожал плечами и сплюнул в сторону траншеи.
— Не видел. Да и шут с ними. Молодые, дело ясное. Вчера весь вечер шептались о чем-то, а ночью, небось, на электричку — и в пригород, на танцы да по лесам гулять. Весна же, Петрович. Голова у них сейчас не о трубах думает.
— Ишь, гулять! — лицо прораба налилось багровым гневом. — У нас тут великая стройка, пятилетка в четыре года, каждый человек на счету! А они любовь крутят? Это же чистой воды дезертирство с трудового фронта! Саботаж! Вот вернутся — я им такое устрою, живо комсомольские билеты на стол положат. Оформлю как прогульщиков и летунов, живо на лесоповал угремят за срыв государственного плана!
— Ладно тебе кипятиться, — осадил его Степан. — Сами найдутся, как жрать захотят. Давай лучше по делу. Нам сегодня нужно закрыть план выработки по третьей нитке. Если нормы не сдадим, нам всем премию урежут. Ребята и так на пределе работают.
Матвей Петрович тяжело вздохнул, понимая, что рабочий прав. Время не ждало. Наверху требовали рапортов о досрочном завершении укладки коллектора, и тратить драгоценные часы на поиски двух загулявших юнцов никто не собирался. Великая стройка не могла остановиться из-за чужого легкомыслия.
— Черт с ними, — махнул рукой прораб, делая жирный прочерк напротив фамилий Артема и Сони в табеле. — Работай, Степан. Но если к вечеру не объявятся — пишу рапорт в управление. Пусть милиция этих голубков ищет.
Степан молча кивнул и вернулся к своей бригаде. Вскоре над площадкой снова разнесся его зычный, хриплый голос, перекрываемый оглушительным треском отбойных молотков. Рабочие налегали на лопаты, тяжелые краны с натужным воем опускали в разверстые пасти траншей многотонные бетонные плиты, наглухо запечатывая подземные ходы.
Жизнь на поверхности бурлила, устремленная в светлое, ясное будущее. Сотни людей уверенно шагали по теплой весенней земле, смеялись, спорили, делились планами на выходные.
И никто из них — ни угрюмый Степан, ни раздраженный Матвей Петрович, ни молодые монтажники, весело перекликавшиеся у края котлована, — даже не догадывался, что прямо у них под ногами, всего в паре метров ниже, под толщей сырого грунта и свежего бетона, в вечной, непроглядной тьме медленно остывали два изуродованных тела, уносимые равнодушным подземным потоком в бездну.
Глава 6: Шепоты из вентиляции
Сумерки опустились на стройплощадку внезапно, укутав недостроенный корпус общежития густым серым саваном. Дневной гул утих, рабочие давно разошлись по бытовкам и разъехались по домам, но Степан остался. Ему позарез нужны были сверхурочные, да и возвращаться в пустую комнату барака, где пахло сыростью и дешевым табаком, совсем не хотелось.
Он работал на четвертом этаже, монтируя ответвление магистрального воздуховода. В пустом бетонном крыле здания царила гулкая, мертвая тишина, нарушаемая лишь редким стуком его собственного молотка да завыванием весеннего ветра в пустых оконных проемах. Единственным источником света была тусклая переноска, подвешенная на куске арматуры. Она отбрасывала на серые стены длинные, уродливые тени, которые шевелились при каждом движении Степана.
Утерев пот со лба грязным рукавом, Степан присел на ящик с инструментами и закурил. Сизый дым медленно поплыл к черному зеву открытой вентиляционной шахты. Квадратное отверстие шириной почти в метр уходило глубоко вниз, в самый подвал, соединяясь с той самой заброшенной дренажной системой, которую они запечатали несколько дней назад.
Вдруг в глубине трубы что-то изменилось.
Степан замер, не донеся сигарету до рта. Сквозь привычный гул сквозняка пробился посторонний звук. Это было тихое, прерывистое шуршание. Словно кто-то пересыпал сухие листья или... ворошил гору старого конфетти.
Шурх... шурх... хрусь.
— Крысы, — негромко произнес Степан, чтобы успокоить самого себя. Голос прозвучал чуждо и глухо в пустом бетонном мешке.
Он поднялся, подошел к шахте и посветил внутрь карманным фонариком. Луч выхватил лишь пыльные оцинкованные стенки и уходящие вниз крепежи. Шуршание прекратилось. Степан покачал головой и уже повернулся, чтобы вернуться к работе, как вдруг за его спиной раздался новый звук.
Это был смех.
Тихий, свистящий, почти беззвучный шепот, похожий на шипение выходящего из пробитой камеры воздуха. Он исходил из самой глубины вентиляции, поднимаясь по металлическому коробу вверх, словно вода по трубе.
Хе-хе... х-х-ы-ы...
У Степана по спине пробежали ледяные мурашки. Сердце глухо и тяжело забилось в груди. Он медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой стены, снова приблизился к вентиляционному отверстию и наклонился к самой решетке, вглядываясь в непроглядную темень.
В этот момент сквозняк из шахты дунул ему прямо в лицо.
Степана едва не вывернуло наизнанку. Воздух из глубины был теплым, влажным и невыносимо смердящим. Это был сложный, противоестественный запах: удушливый смрад разлагающейся плоти, смешанный с приторным, химозным ароматом дешевой, застарелой косметической пудры и театрального грима. От этого сочетания во рту мгновенно появился металлический привкус.
Он хотел отшатнуться, но оцепенение сковало его тело.
Там, в паре метров ниже по шахте, где свет его фонарика рассеивался в липкой темноте, что-то шевельнулось. Шорох конфетти возобновился с новой силой, сопровождаемый влажным хлюпаньем. Из темноты медленно проступили очертания.
Степан затаил дыхание. В неверных бликах света он отчетливо увидел круглое, мертвенно-белое лицо. Кожа на нем казалась неестественно натянутой, потрескавшейся, словно высохшая штукатурка. На этом белом фоне выделялись два угольно-черных провала глазниц и карикатурная, нарисованная ярко-красной краской улыбка, которая тянулась от уха до уха. Губы этого существа раздвинулись в беззвучном оскале, обнажив гнилые, острые зубы.
— Сте-е-е-пан... — прошелестел безжизненный голос из темноты, рассыпаясь сухим шуршанием. — Наверху... тепло...
Степан сдавленно вскрикнул, отпрянул назад и со всего маху повалился на бетонный пол, опрокинув ящик с инструментами. Тяжелые гаечные ключи с грохотом рассыпались вокруг.
Он судорожно перебирал ногами по полу, пятясь назад, пока не уперся спиной в холодную стену. Дыхание со свистом вырывалось из его груди. Переноска над головой покачивалась, бросая безумные тени.
Степан зажмурился, досчитал до десяти и снова открыл глаза.
В коридоре было тихо. Только ветер свистел в пустых окнах. Из вентиляционной шахты больше не доносилось ни звуков, ни запахов. Лишь пахло дешевым табаком от его собственной погасшей сигареты.
— Переутомление, — прохрипел Степан, вытирая дрожащей рукой холодный липкий пот со лба. — Вторые сутки на ногах... Мерещится чертовщина всякая. Точно, галлюцинации. Спать надо. Больше никакой сверхурочной работы.
Он кое-как поднялся на ватных ногах, дрожащими пальцами собрал инструменты в ящик, выключил переноску и почти бегом бросился вон из темного здания.
Но как бы Степан ни пытался убедить себя в том, что это была лишь игра уставшего разума, леденящий, первобытный страх уже пустил глубокие корни в его душе. И хуже всего было то, что этот нарисованный, гнилостный оскал казался ему до ужаса, до безумия знакомым.
Глава 7: Великая заливка
День Великой заливки начался под аккомпанемент утробного рыка тяжелой техники. К недостроенному корпусу один за другим подъезжали огромные трехосные автобетоносмесители. Их массивные барабаны безостановочно вращались, перемешивая тонны серой, полужидкой массы. Для Степана этот день должен был стать избавлением. Он не спал толком уже трое суток — едва закрывал глаза, как в ушах начинал звенеть тот самый сухой, шуршащий смех, а в нос шибал приторный запах разложения и пудры.
— Давай, натягивай рукав! — крикнул Степан рабочему, стараясь перекричать гул дизельных двигателей.
Толстый, армированный шланг бетононасоса, похожий на гигантскую черную анаконду, втащили в полуподвальное помещение. Его сопло зависло точно над открытым зевом старого коллектора. Степан лично проверил крепления. Сегодня они должны были загнать в эту черную дыру тридцать кубометров высокопрочного бетона марки М400 с присадками быстрого затвердевания. Залить до самого верха, похоронить навсегда этот проклятый дренаж, а вместе с ним — и свои ночные кошмары.
— Запускай! — махнул рукой Степан оператору.
Двигатель насоса взревел с удвоенной силой. Толстый шланг судорожно дернулся, натянулся и за вибрировал. С тяжелым, влажным шлепком из сопла вырвалась первая струя густого серого бетона. Жидкий камень хлынул в подземное жерло.
Степан стоял у края, чувствуя, как дрожит под ногами бетонный пол. Звук льющегося бетона был оглушительным — тяжелый, чавкающий поток заполнял пустоту, ломая старые прогнившие перегородки внутри шахты. В воздух поднялось облако едкой цементной пыли. Степан натянул на лицо респиратор, но даже сквозь него, как ему показалось, пробился слабый, едва уловимый сладковатый шлейф.
«Это просто паранойя, — твердил он себе, сжимая в руке холодный корпус тяжелого металлического фонаря. — Еще немного, и все закончится. Физика победит мистику. Против тридцати тонн бетона не устоит ничто».
Прошел час. Гул техники не прекращался. Шланги беспрестанно содрогались, загоняя кубометр за кубометром в ненасытную пасть подземелья. Наконец, поток стал замедляться. Серый уровень поднялся почти к самому краю бетонного колодца.
— Эй, Степаныч! — крикнул из-за облака пыли оператор насоса. — Полно уже, наверное? Глянь, сколько там осталось, глушить аппарат?
— Сейчас проверю! — отозвался Степан.
Он сделал шаг вперед, преодолевая внезапно возникшее сопротивление в коленях. Ноги словно налились свинцом. Шахта бурлила. Бетонная жижа лениво пузырилась, медленно поднимаясь к краям.
Степан включил фонарь и направил мощный луч света прямо в центр бурлящего месива. До края оставалось не больше полуметра. Тяжелая, вязкая масса медленно совершала круговые движения, засасывая случайный строительный мусор.
Вдруг луч света выхватил в самом центре воронки нечто круглое.
Степан прищурился. Из серой, безжизненной жижи на поверхность медленно вытолкнуло ярко-красный пластиковый шар. Это был клоунский нос. Он покачивался на поверхности бетона, дико и нелепо контрастируя своим кричащим цветом с мертвенно-серым окружением.
Степан замер, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Фонарь в его руке мелко задрожал.
Рядом с красным носом из густого цемента, преодолевая его невероятную плотность, медленно потянулась вверх рука. Это была длинная, неестественно тонкая кисть в грязной, когда-то белой тканевой перчатке. Цементная жижа лениво стекала по пальцам, обнажая серую ткань.
Рука поднялась над поверхностью почти по локоть. Пальцы судорожно распрямились. Степан застыл, наблюдая за этим физически невозможным движением. А затем пальцы согнулись, и рука сделала медленный, издевательский, машущий жест из стороны в сторону. Словно кто-то прощался с ним из своей могилы, обещая скорую встречу.
Ужас, чистый и леденящий, ударил Степана в грудь.
— Выключай! Выключай, тварь! — дико закричал он, но из-за респиратора и грохота машин его крик превратился в глухой, нечленораздельный хрип.
Он в ужасе отпрянул назад, споткнулся о брошенный кабель и упал навзничь, выронив фонарь.
В ту же секунду оператор, решив, что Степан дал знак заканчивать, крикнул в рацию: «Принимай остатки!». Шланг в последний раз конвульсивно дернулся, и мощный, финальный залп тяжелого бетона лавиной обрушился в жерло колодца, мгновенно накрыв собой и красный нос, и машущую бледную руку.
Бетон хлынул через край, заливая пол подвала ровным серым озером. Через секунду насос затих. Двигатели миксеров на улице перешли на холостой ход.
Наступила тишина. Нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Степана, лежащего на грязном полу.
— Степаныч, ты чего там, упал? — подошел к нему рабочий, протягивая руку. — Нормально все? Запечатали наглухо, до второго пришествия не расковыряешь.
Степан поднялся, отказываясь от помощи, и молча посмотрел на свежую, быстро схватывающуюся серую плиту. Поверхность была ровной и гладкой. Никаких следов. Никакого носа. Никакой руки.
Все было кончено. Но Степан знал, что под этой многотонной толщей камня теперь навеки заперто то, что умеет ждать. И что бетон — всего лишь временная преграда для того, что не имеет плоти.
Эпилог
Прошло четыре месяца. Наступило то особенное, звонкое советское лето, когда воздух кажется прозрачным, а небо над головой — бесконечно глубоким и мирным. На месте серого, сочащегося грязной водой пустыря и заброшенного коллектора теперь возвышался величественный Дворец молодежи. Белоснежные колонны, устремленные ввысь, сверкающие огромные окна и развевающиеся на теплом ветру пунцовые флаги — все это здание буквально дышало триумфом социалистического прогресса и победы человека над хаосом.
На площади перед дворцом бурлила жизнь. Слышался беззаботный смех прогуливающихся пар, звенели звонки новеньких велосипедов, а по чистой, пахнущей свежим асфальтом мостовой маршировал пионерский отряд. Барабанная дробь и звонкий призыв горна разносились далеко по округе, прославляя светлое, безопасное будущее. Все было настолько правильным, чистым и надежным, что казалось, будто никакой тьмы здесь никогда и не существовало.
Пятилетняя Наташа в нарядном ситцевом платьице и с огромными белыми бантами в волосах отстала от мамы. Она весело прыгала на одной ножке вдоль цоколя нового здания, увлеченно разглядывая блестящие отливы на окнах полуподвала.
Вдруг ее внимание привлекла новенькая, еще не потерявшая черного блеска чугунная решетка водостока, вмонтированная прямо в асфальт у самой стены.
Наташа остановилась. Из узкой металлической щели, слабо завихряясь, выпорхнуло несколько ярких бумажных кружочков. Красный, пронзительно-зеленый, золотистый... Кружась на теплом сквозняке, сухое праздничное конфетти опустилось на ее сандалии. Это выглядело так странно и весело здесь, посреди строгой городской мостовой.
Заинтригованная девочка присела на корточки, а затем и вовсе опустилась на колени, прижавшись ладошками к теплому асфальту. Она наклонилась и заглянула сквозь толстые железные прутья внутрь.
Солнечный свет послушно умирал на глубине полуметра, бессильный перед вечной подземной мглой нового городского коллектора. Там, в глубине, царила абсолютная, непроглядная тьма. Но эта тьма не была пустой.
Наташа затаила дыхание. Из глубины бетонного зева, прямо на нее, не мигая, смотрели два огромных глаза. Они горели безумным, влажным, фосфоресцирующим блеском. Глаза сузились, словно в приветливой, но мертвой улыбке.
И тут же из непроглядной черноты донесся звук. Это был тихий, приглушенный, но пугающе отчетливый свист. Кто-то там, внизу, старательно и глумливо имитировал бодрый цирковой марш, выводя фальшивые, дрожащие ноты.
— Наташенька, доченька, ты где? Идем скорее мороженое покупать! — донесся издалека ласковый мамин голос, перекрываемый пионерским горном.
Девочка вздрогнула, поднялась на ноги и, еще раз взглянув на решетку, побежала к маме.
А глубоко под триумфальной мостовой, в лабиринте новеньких, пахнущих сырым цементом труб, свист затих, сменившись едва слышным, довольным шуршанием сухой пудры.
Клоун не ушел. Великая заливка не уничтожила его — она лишь подарила ему прочный бетонный потолок. И теперь он обживал свой новый, просторный дом под ничего не подозревающим городом.