«Одни наслаждаются дождем, другие просто промокают.»
Роджер Миллер
Дождь лил и лил. Аграфена, натянув на себя дождевик, сидела на балконе. Здесь её никто не трогал, и она могла побыть наедине с собой, отдыхая от дневной суеты. Увы, расслабиться она не успела, раздался голос матери:
– Аграфена, уйди с дождя! Сколько можно?!
– Я люблю дождь, и потом здесь же навес! – она проговорила очень ровным голосом, полагая, что так легче отделаться от разговора.
– Хочешь, чтобы я тебе потом сопли вытирала? Не дождёшься! – её мать говорила напряженным голосом, но тихо.
Аграфена промолчала, зная, что теперь любое возражение приведёт к ссоре. Заглянула в окно. Мать металась в комнате и что-то гневно шептала. При открытой балконной двери, она не могла говорить громко, боялась, что соседи услышат их разговор, а она ненавидела, когда сплетничали за их спиной. Прислушавшись, Аграфена вздохнула. Всё было, как всегда.
Мать, театрально хватаясь за виски, шепотом сообщала миру о своих страданиях:
– Не понимаю, почему Груша сидит под дождём? Не понимаю! Почему не отвечает на мои замечания? Неужели совершенно не беспокоится о нервах матери, которая всё для неё делает? Абсолютно всё! Как ей объяснить, что её поведение не доведёт до добра? Ах! Ну почему, она никак не выйдет замуж??! Я бы, наконец, успокоилась. Пусть бы муж отвечал за неё!
Дождь всё шёл, и расстроенная упрямством и глупостью дочери мать задремала в кресле, убаюканная мерным шумом капель.
Аграфена натянула плед и счастливо улыбнулась и, свернувшись клубочком в плетеном кресле, стоявшем на балконе, смотрела на мальчишек, гонявших мяч под дождём, на воробьев, забившихся к ним на балкон под навес и занявшихся своим туалетом, на старушку, которая, как и она, сидела на соседнем балконе и слушала дождь, закутавшись в пуховый платок.
В общем все наслаждались дождём. Что может быть прекраснее августовского дождя, в котором нет свирепости июльских ливней и тяжести осенних дождей? Августовские дожди – это чудо из чудес, они пахнут яблоками и обещаниями скорого урожая!
К вечеру дождь закончился, и мать, проснувшись, решила занять дочь полезным трудом. Она вышла с полным тазом выстиранного белья, и, вздыхая, стала развешивать его.
Мирный отдых закончился, деваться было некуда, и Аграфена принялась ей помогать, тем более что конструкция для белья была замысловатой и похожей на ощетинившуюся антенну. Сушилку делал когда-то отец, вызвав недоумение соседей по двору, которые все использовали веревки и считали сушилку отца инженерной блажью. Между тем конструкция вмещала на себя результат стирок трёх загрузок стиральной машины и не давала возможность рассмотреть, что там висит. Однако, вешать надо было строго по инструкции и использовать прищепки.
Груша надеялась, что ужин пройдёт тихо – был же совместный труд. Как оказалось, это были напрасные мечты!
Решительно поставив бокал с чаем на стол, мать приступила к ежедневной промывке мозгов своей непутёвой дочери. Уже наступила ночь, а мать всё зудела о её замужестве и своих разбитых надеждах. Окно было закрыто, и голос матери становился всё пронзительнее, и по традициям семейных скандалов она должна была скоро начать рыдать.
Аграфена уныло слушала. Всё, что говорила мать, было правдой, но что она могла сделать?
Мать с детства наряжала её, как куклу Барби, делала замысловатые косички, превращая её в красотулю. Она, совершенно не понимала характер дочери, которая это всё ненавидела.
С раннего детства Аграфена лазила по деревьям и гоняла с мальчишками в футбол, а когда выросла, то библиотеки предпочитала шумным кампаниям, не общаясь с парнями своего возраста, зная, что почти все они боятся её острого языка. Она, не хотела замужества, которое мать называла главным достоинством женщины, и не собиралась менять свой характер. Возможно потому, что ей никто не нравился из парней?
Ветер распахнул балконную дверь, резко дёрнул штору, и в комнате запахло мокрой пылью. По навесу застучали капли начинающегося очередного дождя
Мать выглянула на балкон и простонала:
– Что за погода?! Опять дождь! Всё я! Всё я! Аграфена, я ведь не молоденькая, а всё на мне! Ну, что ты сидишь, как кукла? Сними наволочки и полотенца! Не видишь, что ли, опять идёт гроза?! Груша, ну почему ты всё время молчишь?
Девушка вздохнула и пошла на балкон, она снимала бельё и радовалась, что за раскатами грома, подступающей грозы, не слышит голоса матери. То ли из-за того, что гроза в августе была не ко времени, то ли от того, что сегодня мать превысила лимит терпения дочери, но Аграфена неожиданно для самой себя выдала, стоя в дверях балкона:
– Всё про гены врут!
Мать от этого неожиданного заявления замолчала, потом, повысив тон на пару нот, спросила:
– Ты на что намекаешь? А?!
Аграфена вошла в комнату бросила не досохшее бельё на диван и вернулась на балкон, там у неё было больше сил сказать, что давно намеривалась.
– Ничего мне от тебя не досталось! Тебе пятьдесят, а выглядишь моей старшей сестрой, – мать тихо заскулила, а её дочь с мрачной решимостью продолжила. – Ты черноволосая, а у меня светлые волосы, у тебя они гладкие, как шёлк, а я вечно в каких-то кудряшках-растрепашках, с которыми даже парикмахеры не справляются. Ты нежная, а я бойцовая лошадь, даже рост…
– А что рост?! – взвизгнула её мать.
– У меня метр семьдесят два.
– Брось своё айкидо и займись фитнесом… – начала было мать.
– Типа короче стану, или подрасту? – Аграфена вздохнула. – Мама, я хочу жить отдельно! Больше не могу с тобой. Мы же всё время ссоримся! Мне противно всё, что тебе нравится! Это желание косить под старину, эти вязанные шали дypaцкие, бусы эти идиoтcкиe! Пойми, это не моё! Я, как выхожу из дома, всё это снимаю и отправляю в пакет, потому что устала ругаться с тобой.
– Это наряд интеллигентной молодой женщины! – возмутилась мать, которая лихорадочно искала причину, которая остановит дочь от неблаговидного поступка: жить одной без мужа. – Ты же не вдова! Это неприлично в твоём возрасте жить одной! Ах! Если бы был жив твой отец, он бы поддержал меня!
– Вот уж нет! Отец поддержал бы меня! Меня! Мама, тысячи женщин так живут! – взорвалась Аграфена. – Мы живём в двадцать первом веке. Пойми! Я простой токсиколог, люблю носить джинсы и майки. Люблю Рамштайн и ненавижу Чайковского, а музыку «Щелкунчика», которым ты меня долбила всё детство, я просто ненавижу. Об имени, коим ты меня нарекла, я даже не говорю. Не хочу больше участвовать в твоих поисках мужа для меня. Хватит, уже! Была я замужем.
Мать гневно сверкнула глазами.
– Тебе уже тридцать! Понимаешь?! Тридцать!!! Кончишь тем, что состаришься и будешь сидеть в Интернете и дуть чай. Слушать свой дypaцкий грохот и вой, который ты называешь музыкой. Всё делаешь поперёк! Абсолютно всё! Ну, ладно бы танцы, а то борьба эта жуткая, даже название тупое какое-то.
– Кино и домино! Именно! Однако, это будет мой выбор! Мой!! – Аграфена топнула ногой, став до смешного похожей на мать.
– Убирайся к чёрту!! – завизжала мать. – Включи свой дypaцкий комп и торчи в нём до потери пульса!
Внезапно в антенну, которая много лет висела у них на балконе, ударила молния, и раздался ужасный треск. Балкон не выдержал этого удара и рухнул на землю, унося с собой Грушу.
Мать закричала от ужаса и ненависти к себе, за только что сказанное дочери, чтобы она проваливала, и без которой ей и жить-то не хотелось.
Пыль клубилась за окном, скрывая всё и вся, кричали соседи. Мать ещё долго металась, кричала в телефон, вызвав и «Неотложку», и МЧС. Когда спасатели прибыли и разгребли обломки, то на земле увидели только синюю наволочку, которую перед роковой молнией сняла Аграфена. Её саму так и не нашли.
Продолжение следует...
Подборка всех глав...