Газетная вырезка легла на пластиковую столешницу. Бумага успела пожелтеть на сгибах, типографская краска слегка размазалась от времени. Глеб посмотрел на женщину, сидящую напротив. Елена не плакала. За десять лет в ней выгорело всё то отчаяние и та надежда, с которыми обычно приходят родственники пропавших. Осталось только ровное, глухое утомление.
Газета была за прошлый месяц, районная, из тех, что развозят по поселкам вместе с почтой. Принесла она её ровным, бесстрастным голосом. Статья про браконьеров: нашли тело охотников в Черной Пади. Глеб придвинул вырезку к себе. На черно-белом снимке, сделанном с неудачного ракурса, лежал человек лицом в грязь. Рядом топтались люди в форме. Обычная криминальная хроника, снятая на дешевую камеру.
– Я не занимаюсь уголовными делами, Елена, – сказал Глеб. – Я ищу потерявшихся. Живых или мертвых. Посмотрите на задний план, за спиной полиции.
Глеб прищурился. На краю кадра, там, где начинался сплошной ельник, стоял человек. Камера сфокусировалась на убитом, поэтому фигура в лесу получилась смазанной. Лица разобрать было невозможно. Только темный силуэт в штормовке, на голове — капюшон.
– Человек стоит, – констатировал Глеб. – Местный зевака или испуганный свидетель? Посмотрите на его правую руку.
Глеб достал из нагрудного кармана очки, надел их и снова склонился над снимком. Силуэт в штормовке держал нож. Лезвие было опущено вниз, а рукоять светлела на фоне темной ткани. Костяная наборная рукоять с характерным скосом на навершии. Но странным был не сам нож. Указательный палец человека лежал поверх крестовины, вытянутый вдоль лезвия.
– Виктор всегда так держал нож, – сказала Елена, глядя не на фотографию, а на руки Глеба. – В двадцать лет он порвал сухожилия на кисти. Хват изменился. У него два пальца до конца не сгибались. И рукоять эта — из березового корня. Он сам её вытачивал, там еще трещина была от заклепки.
Глеб отодвинул газету.
– Елена, десять лет прошло. Вы сами говорили, что похоронили его.
– Я похоронила закрытый гроб. – Она замолчала, собираясь с мыслями. Глеб не торопил. Он смотрел в окно кафе, где по мокрому асфальту проезжали редкие фуры. – Был пожар на старом зимовье. Наконец продолжила она. – Привезли цинковый гроб. Сказали: опознавать там нечего. Экспертиза прошла за два дня, бумаги выдали еще быстрее. Следователь тогда отвел меня в коридор и сказал: «Подписывай. Получишь страховку. Не лезь в это дело. Целее будешь».
– А страховку?
– Выплатили треть. Сослались на нарушение техники безопасности. Я тогда ничего не соображала. Подписала. А месяц назад увидела эту фотографию. Человек на размытом снимке мог просто найти нож вашего мужа. Я хочу знать, кого я похоронила.
Глеб посмотрел на её руки, лежащие на столе. Никаких лишних движений. Она не просила чуда. Она просила работы.
Позже вечером, в своей квартире, Глеб достал из шкафа старый пластиковый тубус. Вытащил рулон плотной бумаги и развернул на столе топографическую карту квадрата «Север-3». Края карты были истрепаны. Он не смотрел на Черную Падь. Его взгляд привычно нашел синюю извилистую линию в правом нижнем углу — Ледяной ручей. Три года назад он стоял там на берегу. Шел четвертый день поисков. Двенадцатилетний подросток, отставший от отца на зимнике. Снег тогда выпадал мокрый, и тайга превращала почву в серую кашу.
Глеб помнил, как остановился у кромки воды. На влажной земле, среди сухих стеблей папоротника, виднелись углубления. Слабые и нечеткие вмятины. Никакого рисунка протектора. Пять округлых ямок и смазанный след пятки.
– Никто не ходит босиком в ноябре, – сказал он тогда напарнику, старшему группы.
– Зверь какой-то прошел, – ответил тот. – Берем северный склон.
Он выбрал северный склон. Мальчика нашли через три дня на другой стороне ручья. Он замерз под вывернутым корнем сосны, без одного сапога, который, видимо, застрял в топи. Глеб долго смотрел на синюю линию ручья. Затем медленно свернул карту и убрал её обратно в тубус. Достал телефон и набрал номер.
– Елена, это Глеб. Я выезжаю завтра утром.
– Спасибо.
– Условие одно. Ровно пять суток. Если на пятый день до заката я не выхожу на связь, звоните своему знакомому в прокуратуру и поднимайте людей. Район Черной Пади. Ни днем раньше, ни днем позже.
– Поняла. Пять суток.
Крайний Кордон встретил Глеба низким серым небом и лаем цепных собак. Дорога заканчивалась здесь, упираясь в свинцовую гладь реки, по берегам которой уже намерзла хрупкая ледяная корка. Возле бревенчатого сарая, укрытого рваным брезентом, возился человек. Макар. Старый проводник, о котором Глебу рассказали в райцентре. Макар перебирал карбюратор лодочного мотора. Руки по локоть в мазуте, на голове выцветшая шапка-ушанка.
Глеб подошел ближе. Собки захрипели на цепях, но Макар даже не поднял головы, продолжая методично протирать деталь промасленной ветошью.
– Макар? – спросил Глеб.
Старик молча отложил деталь, вытер руки. Взглянул на приезжего из-под козырька бровей.
– Смотрю, а кому?
– Мне проводник нужен. До Черной Пади.
Макар сплюнул в сторону.
– Там сейчас делать нечего. Вода низкая, порогов много. На моторе не пройдешь, пешком — ноги собьешь.
– Плачу в двое против обычного.
Старик прищурился, внимательно осмотрел экипировку Глеба. Отметил правильные ботинки, потертый, но крепкий рюкзак, отсутствие лишних блестящих карабинов.
– Кого ищешь?
Глеб достал из внутреннего кармана сложенную газетную вырезку, протянул Макару.
– Место, где снято, и, возможно, человека на заднем плане.
Макар взял бумагу двумя пальцами, стараясь не испачкать её мазутом. Его взгляд скользнул по фигуре убитого, затем переместился на силуэт в лесу. Глеб наблюдал. Он не смотрел в глаза старику, он смотрел на его руки. Большой палец Макара, державший край вырезки, дрогнул. Едва заметно. Подушечка пальца замерла точно над изображением костяной рукояти ножа. Старик смотрел на снимок две секунды дольше, чем требуется, чтобы узнать незнакомую картинку. Дыхание его стало чуть ровнее, словно он специально контролировал вдох.
– Не знаю такого, – сказал Макар, возвращая газету. Голос звучал ровно, без единой лишней ноты. – В Пади много кто бродит. Беглые, артельщики, дураки и всякие.
– Но до места доведешь?
Макар долго смотрел на реку. Ветер гнал по воде мелкую рябь.
– Доведу, – наконец ответил он. – Завтра с рассветом выйдем. Ночью в избушке.
Ночью температура упала. В летнем домике без печи было зябко. Глеб не спал. Он лежал в спальнике поверх скрипучей панцирной сетки кровати, вслушиваясь в звуки снаружи. Тайга за стенами казалась огромным живым механизмом, который только начал свое движение. Около двух часов ночи со стороны двора послышался звук. Сухой, четкий стук металла о дерево.
Глеб бесшумно выскользнул из спальника, натянул ботинки, не шнуруя их, и подошел к мутному окну. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь рваные облака, он увидел Макара. Старик стоял возле толстой березы на самом краю вырубки. В руке он держал топор. Макар замахнулся и ударил. Раз, два, три. Три коротких, точных удара. Не ради дров. Он бил под углом, снимая кору, добирался до древесины. Затем старик опустил топор, постоял несколько секунд, глядя в темноту леса, и пошел обратно к своему дому.
Глеб отошел от окна. Утром, пока Макар возился у лодки, укладывая канистры с соляркой, Глеб прошелся по краю вырубки. Снег под ногами сухо хрустел. Он подошел к березе. На стволе белели три свежие зарубки. Они были сделаны на уровне груди.
– Старая привычка, – раздался за спиной голос Макара. Старик подошел неслышно. В руках он держал моток капроновой веревки. – У леса дорогу просить надо. Иначе запутает. Примета такая.
Глеб не повернулся. Он смотрел на зарубки. Нижняя была чистой, средняя тоже. А вот верхняя изменилась. Еще ночью края сруба были острыми. Сейчас по белой древесине была размазана темная влажная земля, словно кто-то провел по свежему срезу грязной рукавицей. На шероховатом крае коры зацепилась серая нитка. Грубая собачья шерсть или ворс от старой телогрейки. Тот, кому предназначался знак, уже принял его. И он приходил со стороны леса.
– Хорошая примета, – ровно ответил Глеб. Он отвернулся от дерева и пошел к лодке. – Выдвигаемся.
Лодка с хрустом ломала тонкую наледь у берегов. Дюралевый корпус мелко вибрировал, а от мотора тянулась струйка выхлопа, который тут же рассеивался над темной водой. Глеб сидел на носу, укрыв колени брезентом. Достал телефон, нажал на кнопку блокировки. На экране высветилось: «Нет сети». Он убрал аппарат во внутренний карман куртки и застегнул молнию. Река сузилась. По берегам все чаще попадались выгоревшие плешины. Мертвый лес густыми волнами стоял без веток, словно черные колья, вбитые в серую землю.
– Черная Падь отсюда начинается, – Макар переключил рычаг газа. Он сидел на румпеле, нахохлившись, и смотрел прямо по курсу. – Десять лет назад полыхнула. Верховой пожар шел. Лес до сих пор не оклемался. Сушняк много, гнилья. Туда без нужды никто не суется.
Глеб не ответил. Он смотрел на правый берег. В такие места люди не заходят случайно. Либо их ведут, либо они сами слишком хорошо знают, зачем идут. Среди обгорелых стволов, там, где начинался крутой подъем, мелькнуло движение. Темное пятно отделилось от одной сосны и плавно перетекло за другую. Человек. Не зверь. Звери не ходят так прямо. Не замирают за укрытием, оценивая лодку на реке. На человеке была темная куртка, почти сливающаяся с корой.
Глеб обернулся к проводнику. Макар сидел неподвижно. Его рука крепко сжимала румпель. Взгляд был прикован к водоворотам впереди. Он не мог не заметить движение на берегу, но даже не повел головой.
Через час река обмелела настолько, что винт начал цеплять камни. Макар заглушил мотор. Они вытянули лодку на галечную косу, перевернули её и закидали лапником. Дальше предстояло идти пешком. Макар свернул от реки сразу в чащу. Через полчаса хода начался сплошной бурелом. Огромные ели, вывороченные с корнем, лежали вповалку. Глебу приходилось перелезать через скользкие, покрытые мхом стволы, проваливаясь сапогами в ледяную жижу. Лямки рюкзака врезались в плечи. Под штормовкой скопился пот, но стоило остановиться, как ледяной ветер пробирал сквозь слой одежды.
Глеб остановился, чтобы поправить ремень карабина. Смахнул каплю пота со лба, посмотрел влево. Метрах в тридцати, на возвышенности, где лес был чище, на стволе старой лиственницы белела старая, заросшая смолой зарубка. Глеб проследил взглядом дальше. Еще одна. Уверенный прямой маршрут по сухому хребту.
– Почему идем здесь? – спросил Глеб, догнав проводника.
– По хребту утоптано, размечено, – Макар не сбавил шага. – Тропа на старую делянку уходит, а там болота непроходимые. Увязнешь по пояс, и рысь нас по следу найдет.
Глеб посмотрел на спину старика. Возражать не стал, он просто запомнил направление старых зарубок.
Ночевали в низине. Костер развели маленький, в яме, обложив её сырыми камнями, чтобы скрыть свет. Тайга вокруг затихла, только изредка потрескивали угли. Звук пришел сверху, со стороны сопок. Протяжный металлический скрежет. Будто кто-то медленно тащил тяжелый железный лист по камням. Глеб замер. Палец машинально лег на предохранитель карабина. Он ждал продолжения, но звук оборвался также внезапно, как начался.
– Металл, – тихо сказал Глеб.
Макар подкинул в огонь сухую ветку.
– Ветер гуляет. В Пади много брошенного железа. Техника старая, вышки. Забудь и спать ляжь.
Он произнес это слишком быстро и снова не посмотрел в сторону сопок.
Утром они вышли к безымянному ручью. Вода пробивалась сквозь серый лед, по берегам лежала смерзшаяся грязь. Глеб шагнул первым, выбирая место, где лед казался толще. Опустил ногу и замер. На краю берега, четко отпечатавшийся во влажной земле, виднелся след. Пять круглых вмятин от пальцев. Выемка свода, смазанная пятка. Человеческая босая нога. След обрывался у черного выгоревшего пня.
Глеб опустился на одно колено. Снял рукавицу. Провел пальцами в сантиметре от отпечатка. Земля вокруг была твердой, смерзшейся. Отпечаток оставили до того, как ударил ночной мороз.
– Медведь шатун, – ровным голосом произнес Глеб, не поднимая головы. – Или россомаха. Снег подтаял, край поплыл и исказил форму. Такое бывает.
Он услышал собственный голос и понял, что уже говорил так однажды. Другому человеку. Напарнику. У другого ручья. Он поднялся и посмотрел на проводника. Лицо Макара посерело. Старик неотрывно смотрел на след, тяжело дыша через нос.
– Не бывает, – хрипло бросил Макар. Он резко отвернулся и зашагал вдоль ручья, ломая сухие ветки.
К середине дня они наткнулись на лодку. Это была старая деревянная плоскодонка, запрятанная под нависшим берегом и прикрытая сухим лапником. Если бы Глеб не заметил неестественно ровную кучу веток, они бы прошли мимо. Он раскидал лапник ботинком. Внутри, на дне, плескалась темная от гниющих листьев вода. На поперечной доске, шпангоуте, бурела ржавая петля, похожая на засохшую кровь. За занозу на борту зацепился клочок жесткой серой шерсти.
Глеб наклонился, поднял один кусок серебристой фольги. Блистер из-под таблеток. Пустой. Пластик был смят, фольга разорвана. Но уцелевшим краем виднелась красная полоса маркировки сильного сердечного препарата. Он перевел взгляд на борт лодки. Там, где лежало весло со свежим светлым сколом, на дереве были вырезаны три короткие зарубки. Точно такие же, как те, что Макар ставил на березе у кордона.
Глеб выпрямился, подошел к Макару, который остановился в нескольких шагах, опираясь на посох. Глеб раскрыл ладонь, показывая смятый блистер.
– Собачья шерсть, свежая щепа, сердечные таблетки и три зарубки на борту, – Глеб говорил тихо, без интонаций. – Ты ведешь меня не к месту преступления. Ты ведешь меня к человеку. Кто на фотографии, Макар?
Старик долго смотрел на блистер на ладони Глеба. Потом медленно опустился на поваленный ствол. Достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, но прикуривать не стал. Просто зажал между губами.
– Виктор. Это, наконец, сказал Макар, голос его звучал глухо. – Витя. Муж Елены.
Глеб не убрал руку.
– Елена похоронила закрытый гроб десять лет назад. Был пожар на зимовье.
– Был пожар, – кивнул Макар. Он смотрел на свои грязные сапоги. – И гроб был. Только лежал там не Витя.
Макар вытащил сигарету изо рта, смял её пальцами, табак посыпался на снег.
– Десять лет назад Витя полез туда, куда лезть не следовало. Связался с артельщиками, теми, что золото мыли без бумаг. Взял у них то, что брать нельзя. Они пошли по его следу, обложили плотно. Витя понял: не уйдет. Мы тогда встретились у старого зимовья. С ним был еще один охотник, молодой совсем, заблудился. Витя сказал ему, что покажет дорогу на попутках. То зимовье сгорело вместе с охотником.
Глеб слушал, не перебивая. Тайга вокруг казалась абсолютно пустой.
– Я помог ему уйти, – продолжил Макар. – Следы запутал. Экспертизу потом провели быстро, артельские сами заплатили, чтобы дело закрыли и забыли. Все поверили, что Витя сгорел. А он ушел в Черную Падь. Я думал, он сгинет там, или выберется на большую землю и забудет всё. А он остался. Жил как зверь. И вот теперь те люди из газеты. Они тоже поняли, что он жив.
– Почему ты повел меня кругом?
– Потому что прямой путь по хребту они пасут. – Макар поднял взгляд на Глеба. – Они идут за ним по пятам. Я думал обойти их, вывести тебя к нему первому. Ему таблетки нужны. Он сдал совсем.
Глеб убрал блистер в карман.
– Вставай. Показывай дорогу.
Через пару километров лес сменился густым подлеском. Здесь они нашли схрон. Под корнями огромной вывернутой сосны было выкопано углубление. Земля вокруг истоптана. Глеб присел на корточки. В нише валялись две пустые жестяные банки из-под тушенки, выскобленные добела ножом. Рядом — обрывок медной проволоки. Сигналка. Её срезали в спешке, не развязывая. От дерева уходила цепочка следов. Тяжелые ботинки. Человек шел тяжело, проваливаясь, опираясь на палку. Рядом со следами ног тянулась пунктирная линия отверстий в снегу.
Глеб пошел по следам. Он смотрел под ноги, оценивая глубину шага, примерный вес человека. Внимание сузилось до отпечатков на снегу. Он сделал шаг, перенося вес на правую ногу, занося левую над кучей сухого валежника. Металлический лязг ударил по ушам. Удар был такой силы, что Глеба отбросило назад. Боль вспыхнула под коленом, острая, прошивающая до кости. Он упал на спину, стиснув зубы, чтобы не закричать. Воздух со свистом вырвался из легких.
Он приподнялся на локтях. На левой голени, прокусив плотную ткань штанов и кожу ботинка, сомкнулись ржавые стальные дуги капкана. Старый медвежий самолов, замаскированный под валежником. Макар подбежал через секунду. Без лишних слов он выхватил из-за пояса топор, вставил толстую рукоять между пружинами и навалился всем весом. Металл заскрежетал. Глеб, тяжело дыша, уперся здоровой ногой в землю и рывком вытащил ногу из железной пасти. Дуги с лязгом сомкнулись снова, перегрызая рукоять топора.
Глеб перекатился на бок, разорвал штанину. Кость была цела, но зубья глубоко пробили мышцу, кровь быстро пропитывала термо белье. Он достал из аптечки индивидуальный пакет, разорвал зубами оболочку и туго перетянул ногу выше раны. Руки работали четко, но Глеб понимал: его скорость упала вдвое. Теперь он не преследователь. Теперь он мишень.
Он поднялся, опираясь на карабин. Левая нога пульсировала горячей болью при каждом движении. Лес молчал. Глеб посмотрел на Макара. Тот стоял, прислушиваясь к чему-то впереди. Из-за далекого хребта, приглушенное расстоянием и деревьями, донесся лай. Хриплый, надрывный, собачий лай. Он длился несколько секунд, затем над тайгой щелкнул короткий сухой выстрел. Лай оборвался. Наступила тишина.
Ночью температура упала еще ниже. Боль в прокушенной ноге не давала уснуть. Она пульсировала в такт ударам сердца, горячая и тяжелая, стянутая плотной повязкой. Глеб лежал в спальнике, глядя в брезентовый потолок палатки. Рядом тяжело и неравно дышал Макар. Ветер снаружи стих. В лесу повисла такая глухая, звенящая статика, которая бывает только перед снегопадом.
Глеб перестал дышать. Голос прозвучал совсем близко. Тонкий, срывающийся, детский голос. Он не шел снаружи. Он прозвучал будто бы из самого брезента, у изголовья. Глеб медленно вытащил правую руку из спальника. Пальцы обняли холодную сталь карабина, нащупали предохранитель. Он ждал. Десять секунд. Двадцать. Ни шороха, ни шагов, ни хруста веток. Только ровный гул крови в ушах и пульсация в ноге. Он закрыл глаза, прогоняя наваждение. Это была память. Обычная усталость и боль, вытащившие из подсознания обрывок старой записи.
Утром он расстегнул молнию палатки. Морозный воздух обжег легкие. Снег вокруг покрылся жесткой коркой наста. Глеб оперся на здоровую ногу и посмотрел вниз. Туда, где вчера вбивал колышек растяжки. В сантиметре от края капронового шнура, в снег был вдавлен след. Босая ступня. Пять четких ямок от пальцев. Края отпечатка успели заледенеть, покрывшись тонкой изморозью. Вчера вечером его здесь не было.
Глеб долго смотрел на отпечаток. Кто-то подошел вплотную к палатке ночью, постоял и ушел. Он огляделся. Больше следов не было. Ни цепочки шагов, ни сломанных веток. Один отпечаток. Глеб наклонился, преодолевая боль в колене, и засыпал его горстью сухого снега. Когда из палатки выбрался Макар, место было ровным.
Двигались медленно. Глеб опирался на вырубленную ножом палку, перенося вес на правую ногу. К полудню лес расступился, открыв широкую заболоченную низину, скованную серым льдом. Над редким кустарником кружило воронье. Макар остановился первым, подняв руку. Между кочками, лицом в замерзшую грязь, лежал человек. Тот самый с газетной фотографии. На нем была разодранная штормовка, штаны на коленях протерты до дыр.
Глеб подошел ближе, перевернул тело. Лицо осунулось, обветрилось, на скуле запеклась черная кровь. Но Глеб смотрел не на лицо. Он смотрел на ноги мертвеца. Сапог не было. Ступни были синими, стесанными до мяса о камни и сучья. Пальцы неестественно скрючились.
– Его гнали, – глухо сказал Макар, подходя ближе. – Разули и пустили по льду. Чтобы шел, куда скажут, и не мог сбежать.
Глеб присел. Простональное объяснение само ложилось в руки. Вот он, человек, оставлявший босые следы у ручья. Пытки и издевательства, долгий путь по тайге. Всё сходилось. Слишком удобно сходилось. Глеб опустил взгляд на разорванный карман куртки убитого. Изнутри торчал короткий черный провод. Он потянул за него и вытащил небольшую пластиковую коробку с тускло мигающим красным диодом. GPS-маячок. Светодиод мигнул. Раз. Два.
Глеб посмотрел на синие ступни мертвеца. 43-й, может, 44-й размер. Широкая, растоптанная стопа взрослого таежника. След у ручья был меньше. Значительно меньше. И он вел в другую сторону.
Действие опередило мысль. Глеб бросил маячок на камень и с силой опустил на него каблук здоровой ноги. Пластик хрустнул, диод погас. В ту же секунду на каменистом хребте за болотом полыхнуло. Короткая яркая вспышка. Солнце отразилось от линзы оптического прицела. Глеб бросился в сторону, увлекая за собой Макара. Сухой щелчок ударил по ушам. Одновременно с тем, как левое бедро Глеба дернулось от резкого удара. Вода обрызгала во все стороны. Пуля прошила алюминиевую флягу на поясе, разорвав металл в клочья, и ушла в землю.
– К скалам! – крикнул Глеб.
Они рванули к подножию сопки. Тайга больше не была пустой. По ним работали профессионально. Никаких очередей, никакого крика. Только тишина. И расчетливый выстрел человека, который имеет право на предупреждение. Глеб дышал тяжело. Каждый шаг левой ногой отдавался огнем в бедре, повязка под штанами намокла. Они обогнули массивный валун и оказались у серой скальной стены. В её основании темнел провал. Старый вход в выработку. Деревянные крепи давно сгнили, но свод еще держался. Они нырнули в сырую темноту штольни.
Воздух здесь был тяжелым от каменной пыли и старой ржавчины. Глеб прижался спиной к холодной стене, снял карабин с плеча и взял выход на прицел. Из глубины пещеры донесся звук. Низкое горловое рычание. Глеб резко развернулся, Макар замер.
– Выходи! Штрек широкий! Кидай оружие на землю. Медленно.
Голос был хриплым, сорванным, будто человек не говорил месяцами. Из темноты шагнула фигура. Обросший до самых глаз, в грязной, золотой проволоке и телогрейке. В руках он держал двустволку. Дула смотрели точно в грудь Глебу. Правая рука незнакомца обхватывала шейку приклада так же, как на фотографии. Указательный палец вытянут вдоль ствольной коробки. У его ног стояла старая лайка. Шерсть на морде поседела, один глаз затянула бельмо, но зубы были оскалены.
– Витя, – выдохнул Макар. – Опусти ствол. Это свои.
Человек перевел воспаленный взгляд на проводника.
– Свои остались там, Макар. За закрытой крышкой.
Глеб не стал опускать карабин, но ствол немного увел в сторону. Свободной левой рукой он расстегнул карман куртки. Движения были плавными, выверенными. Достал небольшую фотографию, запаянную в пластик. Бросил на каменистый пол между собой и Виктором.
– Она просила узнать, кого похоронила, – сказал Глеб.
Виктор опустил глаза. На грязном камне лежало лицо Елены. Оружие в его руках дрогнуло. Двустволка опустилась на пару сантиметров. Собака перестала рычать, почувствовав изменение в хозяине, и тихо заскулила. Виктор тяжело сглотнул. Он не поднял фотографию. Просто смотрел на неё. И в его позе что-то надломилось.
– Кого положили в гроб? – жестко спросил Глеб, делая полшага вперед.
Виктор поднял голову. В его глазах больше не было звериной угрозы. Осталась только черная усталость.
– Я работал на черных старателей, – голос Виктора стал тише, слова давались с трудом. – Они мыли в обход кассы. Много мыли. Я отвечал за логистику. Потом они убрали двоих проверяющих. Концы в воду, тела в тот же котлован. Я вел записи. Полевой журнал. Даты, суммы, координаты, схроны. Когда понял, что я следующий, забрал журнал и деньги из общака. Они пошли по следу.
Виктор закашлялся, прижимая свободную руку к груди.
– На зимовье я встретил парня. Охотника, с приезжих, сбился с пути. Я напоил его чаем с водкой. Сказал, что утром выведу. Оставил ему свою приметную куртку, ношеную. Макар помог уйти в тайгу. Ночью они сожгли избу вместе с ним.
– Ты заживо сжег человека, чтобы спастись, – констатировал Глеб.
– Я хотел жить! – Виктор сорвался на крик, эхо ударило в своды штольни. – Я думал: год, два, выберусь, заберу Лену. Но Падь не выпускает. Я уходил, слышишь? Уходил! Доходил до тракта, до старых просек, до переправы. А потом снова видел этот ручей. Снова эти следы. Босые, маленькие. И понимал, что опять вернулся туда, откуда ночью...
Он замолчал, будто испугался собственных слов.
– Может, я сам кругами ходил? Может, башку у меня свернуло? Только каждый раз я шел впереди. Тот парень.
Снаружи хрустнул гравий. Глеб мгновенно развернулся к выходу, вскинул карабин.
– Виттер, мы знаем, что ты там, – голос с улицы звучал спокойно. В нем не было азарта погони, только холодная деловая уверенность. – Меня зовут Ребов. Мне не нужна твоя жизнь. Мне нужен журнал и координаты. Выброси оружие, отдай трофей, и я клянусь, ты уйдешь. Мы даже патроны тебе оставим. У вас минута, потом мы закидаем штольню дымовыми.
Виктор отступил на шаг в темноту. Его затрясло. Он знал цену этим клятвам. Старая лайка вырвалась вперед. Она побежала к выходу из штольни, рыча на чужаков, защищая территорию, защищая хозяина, который кормил её последние десять лет. Она выбежала на свет. Короткий, приглушенный хлопок. Собака споткнулась, перевернулась через голову и затихла на камнях. Собака споткнулась, рухнула на камни и больше не поднялась.
Из груди Виктора вырвался звук, похожий на стон задушенного человека. Он упал на колени в рыжей грязи, его руки вцепились в собственные волосы. Угроза собственной смерти держала его в напряжении годы, но смерть собаки пробила броню за одну секунду.
– Уходим, живо! – Макар схватил Виктора за шиворот, рывком поднимая на ноги. – В глубине там вентиляционный штрек!
Они бросились в темноту. Глеб замыкал, припадая на левую ногу. Сзади послышался топот. Преследователи вошли в штольню. По стенам заскользили лучи мощных фонарей.
– Бросай гранату! – крикнул кто-то сзади.
Глеб, не глядя, дал два выстрела в сторону света. Звон рикошета. Крик. Лучи фонарей метнулись в стороны. Они добежали до деревянного щита, перекрывавшего узкий лаз. Макар ударил по нему плечом, гнилые доски хрустнули и осыпались.
– Лезь! – крикнул старик, вскидывая свою двустволку.
Сзади грохнуло, вспышка осветила тоннель. Выстрел из дробовика ударил по стенам. Макар дернулся, его отбросило на деревянные обломки. Он выронил ружье, схватившись за бок. Сквозь его пальцы начала стремительно поступать густая темная кровь. Виктор, оказавшийся уже в лазе, развернулся. Он не побежал дальше. Он перехватил Макара за лямки рюкзака и втащил внутрь укрытия. Глеб пролез следом, перекрывая проход остатками досок и камней.
Они пробирались по узкому, поднимающемуся вверх тоннелю. Глеб задыхался, нога горела так, будто в неё залили кипяток. Виктор тащил на себе раненого Макара, упираясь сапогами в скользкие камни. Лабиринт выплюнул их наружу. Свет резанул по глазам. Они оказались на противоположном склоне сопки. Виктор здесь завывал двойной силой, неся мелкую снежную крупу. Температура стремительно падала. Макар сполз по каменному снегу, его лицо стало землистым. Он тяжело дышал, сжимая пробитый бок.
– Дальше не могу, – прохрипел старик.
Глеб огляделся. Голый склон, выжженный лес внизу, серое тяжелое небо. И преследователи, которые уже ищут обходной путь.
– Куда? – Глеб присел рядом со стариком. – Макар, куда идти?
Старик поднял дрожащую, запачканную кровью руку. Указательный палец вытянулся в сторону далекого, поросшего редким лесом плато. Там, сквозь слепящую, начинающуюся пургу, вырисовывался высокий металлический скелет. Ржавая мачта, подпирающая низкие облака.
– Туда, – Макар сплюнул кровавую слюну. – Старая метеостанция.
Он посмотрел на Виктора, затем на Глеба. В глазах проводника стояло глухое отчаяние.
– Больше некуда. Там печь. Там генератор. И старый радиомаяк. Только Падь оттуда еще никого не отпускала.
Метеостанция стояла на продуваемом всеми ветрами плато, похожая на сгорбившегося зверя. Ржавая мачта, лишенная растяжек, опасно клонилась в сторону обрыва. На тяжелой дубовой двери, обитой крошащимся от времени металлом, кто-то когда-то вырезал ножом короткую фразу: «Босым не уходи».
Глеб провел по буквам онемевшими пальцами, задержал дыхание и толкнул дверь. Воздух внутри был неподвижным, тяжелым от старой солярки и пыли. Они внесли Макара, который к тому времени уже перестал стонать, только тяжело хрипел, втягивая воздух. Глеб опустил его на койку с провисающей сеткой. Виктор молча начал возиться у печи-буржуйки. Скрежет железа о железо отдавался в пустом помещении. Глеб сбросил рюкзак, вытащил аптечку, срезал штанину на поврежденной ноге. Ткань присохла к ране, пришлось рвать через силу.
Макар открыл глаза, посмотрел на Глеба.
– Таблетки... Видишь? – прошептал он, едва шевеля губами.
Виктор не оборачиваясь, достал из кармана мятый блистер, бросил на койку. Глеб выудил одну капсулу, сунул в рот Макару, помог запить водой из фляги.
– Они не уйдут, – Виктор подошел к окну, закрытому железным щитом. – Ребов не уйдет без журнала.
Глеб перевязал Макара, работая быстро и экономно. Когда закончил, услышал снаружи спокойный, уверенный голос Ребова.
– Глеб, слышишь? Выходи. У тебя есть выбор. Отдай больного человека и журнал. Уходишь к реке, там мотор. Мы даже не посмотрим в твою сторону.
Глеб подошел к щели в щите. Ребов стоял в десяти шагах, заложив руки в карманы. Спокоен, как на прогулке.
– Почему я должен верить? – спросил Глеб.
– Потому что я не хочу лишних трупов, – ответил Ребов. – Мне нужна информация. Твоя жизнь в этот список не входит. Решай, у тебя две минуты.
Глеб отошел от окна. В голове всплыл голос: *«Я был у ручья»*. Он посмотрел на свою ногу, потом на Виктора, который сидел в углу, сжимая в руках ружье. Если отдать его сейчас, это будет то же самое, что три года назад, когда он выбрал правильный склон вместо верного. Глеб не ответил.
Ночью Виктор попытался уйти. Он тихо открыл заднюю дверь, но Глеб, почти не спавший, услышал скрип петель. Он перехватил Виктора на пороге. Драка была короткой, без слов, только хрипы и удары. Глеб, несмотря на рану, прижал его к стене, вдавив предплечьем в горло.
– Куда? – прорычал он.
– Тайник там! – захрипел Виктор, указывая на мачту. – Журнал там! Я хотел забрать и уйти один, чтобы вы не сдохли здесь из-за меня.
– Ты уже один раз ушел один.
Эти слова ударили сильнее кулака. Виктор перестал вырываться. Макар слабым жестом подозвал их к себе. Его голос стал совсем тонким.
– Подойдите.
Когда они склонились над ним, старик начал говорить. Он рассказал про охотника. Про то, как в тот день они с Виктором не просто запутали следы. Парень не умер сразу. Он выбежал из горящей избы, обожженный, полу живой и полусумасшедший. Макар нашел его первым. Виктор стоял рядом и молчал. Потом они сделали то, после чего группа уже не могла оказаться пустой. Виктор молчал, глядя в пол. В этом признании не было раскаяния. Была констатация того, что лес уже давно выставил свой счет, который некому оплатить.
Снаружи ударил выстрел. Шальной снаряд с позиции бандитов попал в одну из растяжек, поставленных Виктором. Раздался глухой взрыв, крик боли, завязалась перестрелка. Бандиты начали поливать стену огнем, не разбирая, где люди, а где тонкие перегородки. Виктор в последний момент дернул Глеба в сторону, когда пули прошили то место, где тот стоял секунду назад.
– Живо в металлический футляр! – Виктор быстро, без лишних слов, выложил всё. – У основания мачты, в ржавой трубе.
Макар, приподнявшись на локтях, посмотрел на дверь.
– Я включу маяк. Больше некому.
– Ты не дойдешь, – Глеб схватил его за плечо, но Макар отстранился.
Он вышел в дверь, прикрываясь пустой канистрой. Сразу затрещали выстрелы. Макар доковылял до старого блока управления, вбитого в землю у мачты, и нажал кнопку. В ту же секунду его прошила очередь. Он упал, но успел дернуть рычаг. Где-то под самой крышей станции загудело, заморгала лампочка. Макара затащили обратно уже мертвым. Перед тем, как закрыть глаза, он посмотрел на Виктора и прошептал те самые слова, что стали для него последним приговором:
– Я тебя спас. А надо было остановить.
Виктор сел за стол, вырвал из полевого журнала чистый лист. Писал долго, мелкими буквами, не подбирая оправданий. Он признавался не во всем. В трусости, в чужой смерти, в годах, которые он провел как привидение, боясь собственного имени. Он не называл себя жертвой, не просил простить, только написал: *«Я выжил за счет другого. Это все, что тебе надо знать обо мне»*.
На улице началась пурга. Ветер взвыл, забиваясь снегом в щели. Ребов понял: радиомаяк работает, и времени у них больше нет. Шило (наемник) проворно пробрался к углу станции. В руках у него были тряпки, пропитанные соляркой из генератора, который Виктор не успел полностью слить. Он засунул их в щель между бревнами, прямо под канистрами, стоявшими в нише, и чиркнул зажигалкой. Глеб увидел, как по стене побежал оранжевый сполох. Бензин вспыхнул раньше, чем Глеб успел добежать до стены.
– Горим! – крикнул он, хватая письмо с признанием.
Старая древесина вспыхнула мгновенно. Балка над головой треснула, осела, и тяжелый брус придавил ногу Глеба. В глаза ударил дым, стало нечем дышать. Виктор уже шагнул к боковому лазу, но дернулся. Он посмотрел на проем, на метель, на свободу, а потом на Глеба, который пытался вырвать ногу из-под завала. Виктор слышал крики, видел, как вокруг станции кружатся тени бандитов. Он развернулся и бросился к Глебу.
Снаружи белые круги вертели, сквозь вой ветра на секунду мелькнул огненный столб. Глеб, задыхаясь, понял: их больше не собираются выкуривать. Их собираются сжечь дотла. Станция горела быстро, как сухая трава. Солярка, пропитавшая доски полов, вспыхнула единым фронтом. Глеб попытался податься назад, но рухнувшая балка накрыла ногу, придавив её к полу. Дым сразу стал тяжелым, кусающим глаза. Он заполнял легкие и превращал дыхание в судорожные хрипы.
Виктор был уже у лаза. Он обернулся, глядя на выход, свободный, ведущий в спасительную пургу. Уши звенели. Ему показалось, или в гуле пламени действительно пробивался тот самый мальчишеский голос, звавший от ручья? Виктор замер. Он посмотрел на свои руки, сжимавшие тяжелый футляр с журналом. Потом на Глеба, бьющегося в дыму.
– На! – Виктор подошел и швырнул футляр в руки Глебу, а вместе с ним запечатанный конверт. – Передай Елене. Скажи ей... Скажи, что я хоть раз не убежал.
Виктор развернулся и бросился не к выходу, а к главному входу, выбивая дверь плечом. Он вылетел в снег, в метель, привлекая к себе внимание огненным силуэтом станции. Снаружи сразу заграхотали выстрелы. Виктор не прятался. Он шел прямо на людей, вскинув пустое ружье, словно пытаясь защитить то, что еще могло остаться от него в этой Пади. Его настигли быстро. Он упал в снег, и тишина на секунду стала абсолютной, если не считать треска пожара.
Глеб, используя чак и обломок другой балки, сбросил дерево с ноги. Он пополз по полу, захлебываясь кашлем. Возле выхода он замер. Рядом с телом Виктора отчетливо выделялась цепочка босых следов. Она тянулась из глубины тайги, подходила к убитому и обрывалась, словно человек, оставивший их, просто растворился в воздухе. Глеб, несмотря ни на что, не смотрел на них дольше секунды. Он выкатился на улицу.
Последний из бандитов, Шило, стоял в десяти шагах, вглядываясь в огонь. Глеб дернул проволоку сигналки, которую Виктор ставил у дровника. Металл звякнул, Шило дернулся на звук, и Глеб, вложив остатки сил в этот единственный бросок, метнул в него стопор. Станция рухнула в себя, оставив после себя лишь раскаленную воронку в снегу.
Глеб забрал с собой футляр, письмо и радиомаяк, который так и продолжал мигать где-то в груде тлеющего железа. Он закрыл лицо Виктора брезентом, стараясь не смотреть на то, как метель заметает следы сапог. Ему показалось, что под брезентом пусто, но он не стал проверять. Он просто ушел, ориентируясь на слабый, прерывистый писк маяка в руках.
До избы егеря было десять километров ада. Он шел на одной ноге, опираясь на обломки, ведомый упрямством, которое пересиливало холод. Рядом с его кровавым следом на насте всю дорогу проступала цепочка босых вмятин. Она не проваливалась в снег. Она просто была. Ровная, четкая, идущая бок о бок, пока Глеб не увидел огни избы.
Его нашли через сутки. Глеб лежал на крыльце, сжимая в руках футляр как единственное доказательство того, что все произошедшее не было бредом раненого человека. Через неделю в больничной палате к нему пришла Елена. Она молчала, пока Глеб доставал конверт. Она читала долго. Пальцы её не дрожали. В письме не было раскаяния святого. Там были грязные слова человека, который до последнего боялся собственной тени, но в последний миг выбрал стоять на месте.
– Он боялся? – спросила она, не поднимая головы от листка.
Глеб вспомнил оскал Виктора, его трясущиеся руки и то, как он шел на пули.
– Да, – ответил Глеб. – Но он остался.
Елена закрыла письмо. На её лице не появилось облегчения. Только усталость стала другой. Не глухой, а ясной.
– Я не знаю, можно ли за это простить, – сказала она.
Глеб посмотрел в окно, за которым больничный двор заносило мокрым снегом.
– Я тоже не знаю.
Через месяц следователь принес папку. Он положил на тумбочку фотографии с пепелища. Тела Виктора не нашли. В воронке от станции было лишь переплавленное железо и зола. Следователь смотрел на Глеба с подозрением, его вопрос висел в воздухе.
– Вы уверены, что он там был?
Глеб взял последнее фото. На нем от пепелища к Черной непроходимой топи уходили две цепочки следов. Одна — от тяжелого охотничьего сапога, глубокая, рваная. Вторая — легкая, от босой ноги, которая почти не касалась наста. Они шли рядом, не пересекаясь, пока не скрылись в лесу, у которого есть своя, долгая и безжалостная память.
Глеб положил фото обратно, отвернулся к окну и промолчал…