Если Игорь найдет их и здесь, бежать ей больше некуда - дальше раскинулась глухая тайга, до ближайшего города три часа по грунтовке, а телефон ловит сеть только на горке у магазина, да и то одну палочку. Они приехали в поселок Северный Карьер в конце октября.
Ее двенадцатилетний сын Миша перехватил лямки старого школьного рюкзака обеими руками, втянул голову в плечи от ветра, но не произнес ни слова.
За последние полгода мальчик научился ходить так, чтобы не скрипели половицы, и говорить так, чтобы не привлекать внимания.
Алена коснулась кармана куртки, где лежал конверт с остатками наличных - одиннадцать тысяч рублей, все, что удалось выцарапать до того, как бывший муж, пользуясь старыми связями, добился ареста ее счетов через суд - подал фиктивный иск о долге за семейную машину.
Их встретил Павел Никифоров - местный завхоз, мужчина лет сорока пяти.
Лицо у него было обветренное, в глубоких складках у рта, а глаза он прятал - то смотрел куда-то мимо, то опускал взгляд на связку ключей в своих руках. Он повел их по безлюдной улице мимо изб, обшитых серым шифером, из труб которых лениво тянулся дым. Под ногами хлюпала размокшая глина.
- Дом крепкий, хоть и запущенный, - глуховато говорил Павел, перебирая ключи. - Прежние хозяева... уехали давно, почитай, лет двадцать назад. С тех пор набегами жили, но мебель осталась. Сдам за бесценок, Алена Васильевна, раз уж наш общий знакомый из города просил помочь. Только уговор: плата строго вперед за месяц, и в сарай во дворе не лезть.
Там пол совсем гнилой, под ним смотровая яма старая, провалитесь - костей не соберете.
Дом под номером двенадцать встретила их заколоченными ставнями окон подпола - кто-то когда-то прибил их наискось обрезками горбыля, и гвозди давно проржавели до рыжих разводов на дереве.
Внутри пахло сухой полынью, старой известью и чем-то затхлым, как пахнет одежда, пролежавшая в чемодане несколько лет.
Алена, измотанная шестичасовой дорогой с тремя пересадками, осмотрела комнаты: старый буфет с треснувшим стеклом, тяжелый дубовый стол, на котором кто-то оставил газету за 2004 год, панцирные кровати с провисшими сетками.
Из щели под плинтусом тянуло холодком.
- Мама, а почему здесь так тихо? - спросил Миша, когда Павел ушел, заперев за собой калитку. - Даже птиц не слышно.
- Птицы улетели, сынок. Октябрь же. - Она расстегивала рюкзак и никак не могла справиться с молнией - пальцы не слушались, соскальзывали с бегунка. - Здесь нас никто не побеспокоит.
Ей отчаянно хотелось верить в собственные слова.
***
Вскоре она устроилась продавцом в местный продуктовый магазин - единственный на весь поселок, с вывеской «Продукты 24» и режимом работы до шести вечера.
Оформили официально, на полставки - девятнадцать тысяч, но это было лучше, чем ничего. Мишу записали в поселковую школу.
Денег хватало на макароны, подсолнечное масло и пакетированный чай «Принцесса Нури», автобус до города ходил дважды в неделю - по вторникам и пятницам, - но Алена твердила себе каждое утро, заматывая волосы в тугой хвост: «Мы остаемся. Я больше не побегу. Хватит».
За полтора года она сменила четыре города. Хватит.
Семь ступеней вниз
На второй день в школе, на перемене, к Мише подошел рослый, взъерошенный парень в расстегнутой куртке и грязных кроссовках.
- Слышь, городской, - ухмыльнулся он, толкнув Мишу в плечо. - А ты в курсе, что вы в проклятом доме живете?
Мишу зацепило. Парня звали Сенька, и он, похоже, был главным в школе.
Пока они стояли за углом школы, где на стене краской из баллончика было написано «Спартак», Сенька коротко рассказал:
двадцать лет назад в их доме жила семья Ефремовых. Однажды ночью все трое пропали - отец, мать и маленькая дочка Лиза. Машину нашли у карьера, а людей - нет. Дед один говорил, что ночью в подполе девочка в доски стучит.
- Ручками, - уточнил Сенька и сплюнул на асфальт.
Миша ничего не ответил, но весь оставшийся день думал об этом - и о запахе извести, который тянулся из щелей в полу их сеней.
Кошмар пришел в ту же ночь.
Мальчик проснулся мокрый, с прилипшей ко лбу челкой, и несколько секунд не мог понять, где он. Одеяло было скомкано и сброшено на пол.
Ему снилось, что он стоит в полной темноте и считает ступени, ведущие куда-то глубоко под землю: «Одна... две... три... четыре... пять... шесть... семь». А внизу, в удушливой сырости - той самой, которой тянуло из щелей в полу их сеней, - мерно капала вода. Кап. Кап. Кап. Будто в старое жестяное ведро.
И тонкий, едва различимый детский голосок шептал из темноты: «Не открывай, пока он не уйдет. Пожалуйста, не открывай...»
Днем Миша понимал, откуда взялся этот сон: Сенькина история, запах извести из-под пола, да еще собственные воспоминания - как они с мамой прятались в ванной саратовской квартиры, пока отец ломился в дверь. Все смешалось. Но ночью, в темноте, сон казался настоящим.
Утром Миша ел бутерброд с плавленым сыром «Дружба», уставившись в столешницу.
- Опять отец снился? - спросила Алена. Она стояла у плиты, держась за ручку ковшика с кипятком, и не наливала - ждала ответа.
- Нет, - покачал головой мальчик. - Не он. Девочка какая-то. Мама, а у нас под домом есть погреб?
Алена поставила ковшик обратно на конфорку, хотя газ уже был выключен. - Павел сказал, что подпол заколочен, там сырость и крысы. Не думай об этом. Тебе в школу пора.
В школе на следующей перемене Миша нашел Сеньку сам.
- Расскажи еще про Лизу, - попросил он.
Сенька посмотрел на городского с новым интересом.
- Говорят, отец их увез посреди ночи, а потом сам в карьере утонул. Только машину нашли, а их - нет. Моя бабка говорит, дело нечистое было.
- А чей дом был? Ну, до нас?
- Ефремовых и был, - сплюнул Сенька. - Их дом. Двенадцатый.
После уроков Миша, вместо того чтобы идти домой, зашел к соседке - тетке Рае. Та, обрадовавшись собеседнику, налила ему чаю и охотно рассказала то же самое, что и Сенька, только подробнее: и про крики из дома Ефремовых, и про то, что Верка ходила с синяками, и про то, что участковый всех успокаивал.
Вечером, когда Алена задержалась на смене в магазине - привезли хлеб из района, и она разгружала лотки до восьми, - Миша решился. Взяв старый отцовский фонарик на двух батарейках, который он втайне от матери забрал еще из саратовской квартиры, мальчик вышел в сени.
В углу под грудой старых тряпок - чьих-то ватников и тряпичных половиков - действительно обнаружилась тяжелая деревянная крышка люка, наглухо забитая крест-накрест толстыми досками.
Миша опустился на колени и посветил в щель между половицами.
Снизу потянуло холодом, сырой известью - тем самым запахом, который по ночам просачивался в его комнату и, наверное, забирался в сны.
Палец мальчика наткнулся на что-то маленькое, застрявшее в щели у самого края заколоченного люка. Он подцепил находку старым гвоздем, который торчал из доски.
На ладонь выпала тусклая, покрытая слоем многолетней грязи пуговица в виде пластмассового мишки. Детская пуговица от зимнего пальто - она могла оторваться, если ребенка тащили здесь.
Миша потер ее о штанину и долго разглядывал на свету - пластик пожелтел, но ушко было целое, и на обратной стороне сохранилась надпись: «Мосшвея».
Не ворошите прошлое, спокойнее жить будете
Алена возвращалась домой через темный пустырь - мимо покосившихся столбов с обвисшими проводами и заросшей крапивой детской площадки, на которой от качелей осталась только ржавая перекладина. У забора ее окликнул Павел. Он стоял там, пряча руки в карманы засаленной куртки, и курил - огонек сигареты то разгорался, то тускнел.
- Как обживаетесь, Алена Васильевна? - спросил он напряженно.
- Спасибо, Павел, все хорошо. Дом теплый, - ответила Алена, пытаясь обойти его.
- Вы бы за малым приглядели, - вдруг тихо, с нажимом произнес завхоз. Сигарету он держал у самых губ, и дым тянулся мимо его лица. - Местные бабы говорят, он у соседки нашей, тетки Раи, про Ефремовых расспрашивал. Не нужно этого. Старая история, быльем поросла уже . Люди уехали, а то, что болтают - так от скуки. Не ворошите прошлое, спокойнее жить будете.
Алена почувствовала, как сжимаются зубы - она стиснула челюсть и заныл недолеченный нижний моляр. Ей и так хватало собственных проблем.
- Мой сын просто любопытный, - отрезала она. - Извините, мне пора.
Дома она первым делом проверила телефон. Как знала.
На старый кнопочный телефон, номер которого она сменила трижды за полтора года, пришло короткое сообщение: «Я знаю, где ты, Алена. Бегать устанешь. Скоро буду».
Экран мигнул и погас. Алена перечитала сообщение дважды, потом положила телефон на стол и некоторое время смотрела на него, не моргая.
Игорь нашел их. Но как? Она ведь не пользовалась картами, не звонила подругам.
И зачем он предупреждал? Хотя она знала зачем. Игорь всегда предупреждал.
Еще в Саратове, когда она пыталась уйти к матери, он позвонил заранее: «Я еду». Не чтобы дать ей шанс. А чтобы она успела испугаться, чтобы сидела и ждала, парализованная, как кролик в свете фар. Ему нравилось, что она знает и все равно не может ничего сделать.
Алена не знала, что неделю назад, когда она оформляла медкнижку и временную регистрацию для работы в магазине, ее данные ушли в единую базу. А в районном отделе полиции сидел давний сослуживец Игоря, капитан Зуев, который по старой дружбе раз в неделю пробивал фамилию Сомовых по базе. Игорь действовал расчетливо, используя полицейские базы для слежки.
Алена сползла по стене на корточки, зажала рот обеими ладонями. Тело требовало кричать, но она давила крик обратно в горло - Миша был в соседней комнате.
В этот момент оттуда раздался грохот.
Она вбежала туда и увидела Мишу, который пытался маленьким топориком оторвать доски от люка в полу. Доски поддавались плохо - гвозди сидели глубоко, и топорик соскальзывал, оставляя на дереве белые рубцы.
- Прекрати! Прекрати сейчас же! - закричала Алена, выхватывая у него топорик. Ты с ума сошел?! Зачем ты туда лезешь?!
- Мама, они не уехали! - кричал в ответ Миша, и по его щекам катились слезы - он вытирал их тыльной стороной ладони, размазывая грязь. - Я пуговицу нашел! Детскую! Прямо у люка! Сенька говорит, это их дом был, Ефремовых! И девочка пропала! Ты понимаешь? Мы прячемся от папы, а этот дом... он такой же! Здесь тоже кто-то прятался, и им никто не помог! Все взрослые просто молчали!
***
Алена опустила топорик. Она смотрела на сына, и перед глазами у нее мелькнула ванная комната в саратовской квартире - тюбик тонального крема телесного цвета, которым она замазывала синяк на скуле перед тем, как идти на родительское собрание.
Она обняла плачущего сына, прижала его к себе. Оба дрожали - от холода, от нервов, от того, что этот чужой дом трясся вместе с ними, когда за окном порывами бил ветер.
- Хорошо, тихо, сынок... тихо. Больше никаких раскопок, пожалуйста. Нам нужно просто продержаться какое-то время. Рано или поздно он перестанет искать.
Миша уже не мог остановиться
Но Миша не успокоился. На следующий день он и Сенька, который проникся к городскому парню неожиданным уважением, пробрались в заброшенный поселковый клуб. Двери были заколочены, но Сенька знал, что боковое окно в подсобке не закрывается - оно было разбито еще в 2019 году и заткнуто рваным полиэтиленом.
Внутри несло прелой бумагой, мышиным пометом. На стеллажах лежали подшивки старых районных газет - «Северный вестник», подшитые суровой ниткой.
- Ищи за двухтысячный год, октябрь или ноябрь, - шептал Миша, перебирая пожелтевшие листы.
Через полчаса поисков Сенька тихо свистнул:
- Нашел. Смотри сюда.
На четвертой полосе виднелась маленькая заметка в три абзаца: «Таинственное исчезновение в Северном Карьере». Текст скупо сообщал, что семья Ефремовых - Сергей, его жена Вера и дочь Елизавета - пропали в ночь на 12 октября перед сильным осенним ливнем.
Под заметкой стояла размытая черно-белая фотография: девочка с косичками, лет семи-восьми, стоит на фоне дощатого сарая и улыбается в камеру. На руках у нее были варежки - даже на ч/б снимке видно, что яркие, с крупным узором.
- Моя мамка говорила, они красные были, - тихо сказал Сенька. - Ей Верка, мать Лизы, сама их вязала. Из ниток, которые в райцентре на рынке покупала - «Пехорка» или что-то такое.
Он помолчал, пошевелил носком кроссовки газетный лист на полу.
- А отец их, Сергей, на карьере водителем работал. Мужик был рукастый, работящий, но трезвым его в поселке редко видели. Мой дед рассказывал, что из их дома часто слышно было - крики, всякий грохот. Но участковый тогда, Никифоров-старший, отец Павла, всегда говорил: «Не лезьте, сами разберутся, дело семейное».
Миша положил газету на колени и долго рассматривал фотографию.
Девочка стоит на фоне сарая. Их сарая. И пуговица у люка, и запах извести по ночам, и Сенькин рассказ - все складывалось в одну картинку, от которой у мальчика немели пальцы.
Миша уже не мог остановиться.
Ребята отправились в сарай. В центре темнели гнилые доски настила, закрывавшие старую смотровую яму для машин. Над ней на ржавой балке покачивалась тяжелая цепь с крюком для подъема двигателей - при каждом порыве ветра крюк чуть поворачивался и тихо скрипел.
Миша подошел к краю, опустился на колени и посветил фонариком между щелями гнилого настила. На глубине около двух метров виднелся строительный мусор, битый кирпич и кусок старой, истлевшей ткани.
- Сенька, посвети мне, - попросил Миша.
Он аккуратно просунул руку в широкую щель между шаткими досками и потянул за край ткани. Из-под слоя пыли и извести на свет явилась маленькая, изъеденная мышами шерстяная варежка. Красная. С полуистлевшим узором в виде снежинок.
Шерсть местами свалялась в войлок, но цвет - темно-красный, кирпичный - был узнаваем. Варежка лежала поверх мусора на дне, не под кирпичами - будто упала или ее обронили, когда что-то тяжелое несли мимо.
- Ох ты ж... - выдохнул Сенька и отступил на шаг. - Значит, они и не уезжали....
В этот момент двери сарая распахнулись, впустив полосу холодного дневного света.
так как далее будут описаны события, которые не пропускает цензура Дзена в свободном доступе, то продолжение опубликовано в Премиум