Солнце медленно опускалось к горизонту, разливая по дачному посёлку длинные оранжевые тени, которые ложились на дорожки и стены домов, делая вечер уютным и немного печальным. В салоне автомобиля, заглушив двигатель, Екатерина вдруг выкрикнула в пустоту накопившееся раздражение, ударив ладонями по рулю так сильно, что костяшки пальцев отозвались тупой болью. Физическая боль была ничтожна по сравнению с тем хаосом, который бушевал у неё внутри, переполняя каждую клетку гневом и обидой. Она выключила мотор, и в наступившей тишине дачного посёлка, звенящей и плотной, как вата, отчётливо послышался лишь далёкий лай собак да странное, ритмичное шарканье, доносившееся с её собственного участка — звук, который не предвещал ничего хорошего.
Когда Екатерина вышла из машины, она глубоко вдохнула, надеясь ощутить привычный аромат нагретой за день хвои и свежескошенной травы, который всегда ассоциировался у неё с отдыхом и спокойствием. Однако вместо этого её ноздри заполнил густой, удушливый запах прелого навоза и едкого аммиака — этот запах был настолько осязаемым, плотным, что, казалось, его можно было потрогать рукой, и он оседал на одежде, забивал лёгкие и мгновенно перечёркивал все мечты о безмятежных выходных с книгой и бокалом вина на веранде. Екатерина толкнула калитку, с удивлением обнаружив, что та не заперта, и застыла на пороге, не в силах поверить своим глазам: её собственный рай, который она так долго и любовно создавала, превратился в самое настоящее запустение.
Ещё неделю назад на этом месте расстилался безупречный английский газон, который был её гордостью, её маленьким детищем, ради которого она три года вела непримиримую войну с одуванчиками, вычёсывала сухую траву специальными граблями, тщательно подбирала удобрения и настраивала систему автополива так, чтобы каждая травинка была изумрудной и упругой. Это было настоящее зелёное море, по которому было так приятно ходить босиком, чувствуя прохладу и мягкость травы. Теперь этого моря не существовало — участок выглядел так, словно по нему прошёл танковый взвод, а затем решил основательно окопаться, не оставив живого места. Идеальная зелёная гладь была варварски вспорота: чёрные жирные борозды перекопанной земли тянулись от самого забора до террасы, напоминая уродливые шрамы на лице земли, а куски вывороченного дёрна валялись тут и там корнями вверх, уже начиная высыхать на майском солнце. Прямо по центру, на том самом месте, где Катя планировала поставить удобный шезлонг и большой пляжный зонтик, возвышалась огромная, парящая куча свежего навоза, над которой уже начинали виться первые жирные зелёные мухи, разнося запах по всему участку.
— О, Катя, явилась, не запылилась, — раздался бодрый и самодовольный голос со стороны того места, где раньше находилась зона барбекю.
Зоя Петровна, мать Андрея, выпрямилась во весь рост, опираясь на черенок лопаты, и теперь она выглядела как настоящий полководец-победитель, стоящий на руинах взятой крепости. На ней были старые, растянутые на коленях трико, давно выцветшая футболка с невыводимым пятном на животе и резиновые галоши, надетые на босу ногу, что придавало её облику ещё более хозяйственный и бескомпромиссный вид. Её лицо, раскрасневшееся от усердия и майской жары, лоснилось от пота, а в глазах горел тот фанатичный огонь, какой бывает только у закоренелых земледельцев, уверенных в своей правоте.
Екатерина сделала несколько неуверенных шагов вперёд по садовой дорожке, стараясь не ступать на то, что совсем недавно было её идеальным газоном, но её дорогие белые кроссовки тут же покрылись слоем чёрной, жирной пыли, поднявшейся от перекопанной земли.
— Что это всё значит? — спросила она, и голос её прозвучал тихо и сдавленно, словно застревая в горле комком обиды и ярости. — Зоя Петровна, что вы наделали с моим участком?
Свекровь воткнула лопату в землю с таким характерным хрустом, что у Кати непроизвольно дёрнулся глаз, затем неторопливо стянула грязную перчатку и упёрла руки в широкие бока, всем своим видом демонстрируя полное спокойствие и уверенность.
— Что значит "наделали"? — переспросила Зоя Петровна с искренним, даже показным удивлением, словно не понимая, о чём вообще идёт речь. — Порядок тут наводим, Катя, наводим! Ты только посмотри, сколько драгоценной земли у тебя пропадает зря. Три года я на это безобразие смотрю, сердце кровью обливается. Один только сорняк растёт, и всё! Стрижёшь его, стрижёшь, а толку никакого — ни огурца тебе, ни помидора, ни лучка. Тьфу, просто срамота, а не участок!
— Это не сорняк, — Екатерина почувствовала, как внутри неё закипает холодная, липкая ярость, которая сковывала движения и делала голос металлическим. — Это газон. Рулонный газон, сорт мятлик луговой. Я за него сто пятьдесят тысяч рублей отдала, не считая денег за укладку и подготовку. Вы отдаёте себе отчёт в том, что вы сейчас уничтожили сто пятьдесят тысяч рублей?
Зоя Петровна пренебрежительно махнула рукой, словно отгоняла надоедливую муху, и на её лице появилось выражение снисходительного превосходства.
— Да хоть миллион, — фыркнула она. — Трава — она и есть трава, ею сыт не будешь, в банку не закатаешь. А земля, Катя, она кормить должна, это её главное предназначение. Времена сейчас, сама знаешь, тяжёлые, нестабильные. Сегодня у тебя есть деньги на твою дурацкую траву, а завтра — и зубы на полку положишь. А тут у тебя всегда будет свой лучок, своя картошечка, натуральное всё, без всякой химии. Ты мне ещё спасибо скажешь, когда зимой баночку моих солёных огурчиков откроешь!
Она наклонилась, с усилием подхватила неполное пластиковое ведро и щедро плеснула из него тёмно-коричневой, зловонной жижей прямо под корни любимого Катиного жасмина, который рос рядом с крыльцом. Куст жалобно дрогнул, и по его листьям потекли грязные капли.
— Не смейте! — взвизгнула Екатерина, бросаясь вперёд, чтобы остановить это безумие. — Не смейте лить эту дрянь под мои цветы! Вы же сожжёте корни, погубите куст!
— Не сожгу, это коровяк, чистое золото для земли, а не дрянь, — огрызнулась Зоя Петровна, но ведро всё же поставила на землю, недовольно поджав губы. — И не смей на мать кричать, невоспитанная девка! Я тут, между прочим, с самого утра, с шести часов, спину гну на вашем участке! Для вас же, для дураков неблагодарных, стараюсь! Андрей вон, весь в мыле, парник собирает!
Екатерина замерла на месте, словно её ударили током. Имя мужа прозвучало как приговор, как контрольный выстрел в самое сердце. Она медленно перевела взгляд вглубь участка, туда, где за кустами сирени, которые, к счастью, пока ещё оставались живыми, слышался настойчивый металлический лязг.
— Андрей здесь? — переспросила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а реальность начинает распадаться на куски.
— Он знал, а то как же? — с самодовольной усмешкой ответила свекровь, наслаждаясь произведённым эффектом. — Он меня и привёз, и навоз заказал, и теплицу притащил. Хороший сын, хозяйственный, не то что некоторые — только бы на шезлонге валяться да пузо на солнышке греть!
Екатерина медленно повернула голову, окидывая взглядом свой когда-то идеальный, выстраданный и любимый участок. Везде, куда бы она ни посмотрела, теперь царил самый настоящий Хаос: пластиковые стаканчики с рассадой помидоров стояли бесконечными рядами прямо на садовых дорожках, перегораживая проход, мешки с покупным грунтом были небрежно свалены горой у самого крыльца, а какие-то старые ржавые дуги валялись в том месте, где она планировала обустроить зону для йоги и медитации. Это было даже не вторжение — это была настоящая оккупация, полная и безжалостная.
— Это мой дом, — проговорила Екатерина, чеканя каждое слово и чувствуя, как холодная решимость вытесняет растерянность и боль. — Я купила его задолго до того, как познакомилась с вашим сыном. Это моя земля, моя собственность, и я не давала никакого разрешения устраивать здесь колхоз.
Зоя Петровна нахмурилась, и её лицо, ещё минуту назад выражавшее только снисходительное превосходство, теперь стало жёстким и злым, словно у рассерженной наседки.
— "Твоё-моё"! — передразнила она, передразнивая Катин тон. — Семья у нас, Катя, или акционерное общество какое-то? Жена должна думать о муже, о питании, о доме, а не о своей красоте пустой! Вот ты приехала, нарядилась, руки в боки, а толку с тебя? Бери вон тяпку, что у забора валяется, и иди за мной. Я грядку под морковь наметила, так и быть, покажу. Разбей большие комья, а то засохнут на солнце, потом ломом не прошибёшь.
Она кивнула в сторону старого инвентаря, валявшегося в грязи, словно отдавала приказ батрачке, не замечая или не желая замечать, что перед ней не наёмная работница, а хозяйка земли.
— Вы не слышите меня? — Екатерина шагнула к свекрови, игнорируя то, что её дорогие белые кроссовки уже окончательно утонули в рыхлой, чёрной земле. — Я требую, чтобы вы немедленно прекратили копать. Прямо сейчас уберите весь этот навоз, соберите свои вёдра и восстановите мне газон!
Свекровь расхохоталась громким, грубым, лающим смехом человека, который абсолютно уверен в своей правоте и собственной безнаказанности, который не привык, чтобы ему перечили в его же вотчине.
— Восстановить? Да ты смеёшься, что ли, девка? — выплюнула она. — Я тут полдня горбатилась, пока ты со своим маникюром в офисе прохлаждалась! Дёрн этот дурацкий снимала! Тяжёлый, зараза, как камень, с корнями, копала, каждую травинку выдирала! Куда я тебе его обратно прилеплю? Всё, Катя, нет больше твоей травы. Теперь здесь будет еда, настоящая, полезная, с грядки! И не зыркай на меня, не пугай. Так что давай, переодевайся скорее, сними эти дурацкие белые тапки, смотреть на них смешно. Работы здесь непочатый край, а она стоит, права качает! Солнце ещё высоко стоит, успеем картошку посадить!
Екатерина поняла, что продолжать этот разговор бесполезно. Перед ней стояла глухая, непробиваемая стена, которую не могли пробить никакие аргументы — стена, укреплённая годами советского дефицита и священной уверенностью в том, что любой клочок земли, даже чужой, обязан приносить урожай, если есть кому его снять. Она развернулась и, переступая через комья разбитой земли и разбросанные садовые инструменты, направилась туда, откуда слышался звон металла, туда, где прятался настоящий виновник этого чудовищного кошмара.
Екатерина обогнула разросшийся куст сирени, ветки которого больно хлестнули её по плечу, оставляя на белой блузке зелёные следы, и замерла, не в силах поверить тому, что предстало перед её глазами. Картина, открывшаяся ей, была достойна пера какого-нибудь мастера постапокалиптических романов, изображающего руины цивилизации. На том самом месте, где она планировала этим летом установить небольшой надувной бассейн для прохлады, теперь возвышался уродливый металлический скелет огромной теплицы. Ржавые, выгнутые дуги, словно рёбра гигантского доисторического животного, торчали из земли, перекрывая весь вид на сосновый лес, который так любила Катя. Андрей, её муж, стоял на коленях в жидкой грязи и с каким-то остервенением крутил гаечным ключом большой ржавый болт на стыке конструкций, стараясь соединить их в одно целое. На нём были старые, давно не носимые джинсы, которые Катя собиралась выбросить на прошлой уборке, и серая майка, насквозь пропитавшаяся потом, прилипшая к телу.
Услышав знакомые шаги, Андрей вздрогнул и выронил из рук гаечный ключ, который со звоном упал на землю, и поднял голову. В его глазах на секунду мелькнуло виноватое, испуганное выражение, которое, однако, тут же сменилось глухой, упрямой обороной человека, который загнан в угол.
— Андрей, — тихо произнесла Екатерина, и голос её дрожал от сдерживаемых эмоций, а руки начинали мелко трястись от напряжения. — Что это за уродливый монстр?
Андрей, тяжело вздохнув, поднялся на ноги, отряхивая грязные колени. Грязь размазалась по его джинсам противными бурыми разводами, оставляя на ткани жирные следы.
— Это не монстр, Катя, не преувеличивай, — сказал он, избегая смотреть ей прямо в глаза, и голос его звучал примирительно, но твёрдо. — Это теплица, обычная теплица. Шесть на три метра, усиленный профиль, снеговую нагрузку прекрасно держит. Мама нашла её по хорошей скидке у своих знакомых — грех было не взять, такая удача редко выпадает.
— По скидке? — Екатерина нервно, почти истерически хохотнула, и в этом смехе слышалась вся горечь её разочарования. — Ты притащил на мой участок эту старую, ржавую груду железа только потому, что на неё была скидка? Андрей, мы же с тобой договаривались! Ты помнишь наш уговор? Никаких грядок, никаких парников, только газон, цветы и зона отдыха! Ты сам кивал и говорил: "Да, дорогая, конечно, дорогая, я всё понимаю, это твой участок!" Ты помнишь?
Муж виновато отвёл взгляд в сторону, принявшись разглядывать свои испачканные, грязные ногти, словно ища в них поддержку и оправдание.
— Ну, обстоятельства меняются, Катя, — проговорил он нехотя. — Мама права, цены сейчас растут как на дрожжах, а свои помидоры и огурцы — это серьёзное подспорье для семейного бюджета. Да и маме нужно какое-то занятие, она же на пенсии, скучает в четырёх стенах, чахнет. А здесь свежий воздух, движение, работа. Что тебе жалко какого-то куска земли? У нас же десять соток, хоть конём там гуляй, места всем хватит!
— Мне жалко не земли, Андрей, — отчеканила она, делая шаг к нему и пристально глядя в глаза. — Мне жалко себя. Я работаю по двенадцать часов в сутки в офисе, я выматываюсь до предела, и я хочу отдыхать в своём доме так, как мне нравится. А не спотыкаться здесь на каждом шагу о вёдра с коровяком и нюхать навоз. Я хочу лежать в шезлонге и смотреть на траву, а не на этот уродливый ржавый скелет! Немедленно разбирай эту конструкцию, пока я не вызвала грузчиков!
Андрей вытаращил глаза от неожиданности и возмущения.
— Ты что, серьёзно? — переспросил он, повышая голос. — Мы же её полдня собирали, Катя! Тут болтов штук сто, половина прикипела, пришлось срезать болгаркой! Я не буду это разбирать!
— Разбирай, я сказала, — голос Екатерины стал жёстким, как удар хлыста. — Немедленно разбирай, или я вызываю рабочих, и они распилят эту рухлядь болгаркой на части и сдадут на металлолом! Я не шучу, Андрей, это моё последнее слово!
В этот момент кусты сирени позади них громко затрещали, и на сцену, тяжело ступая, вышла Зоя Петровна. Она несла в руках огромную пачку поликарбонатных листов, сгибаясь под их тяжестью, но при этом она умудрялась выглядеть не просто угрожающе, а по-настоящему воинственно. Её лицо побагровело от напряжения и гнева.
— Я не позволю тебе превращать мою дачу в огород для твоей матери, — продолжила Екатерина, не обращая внимания на появление свекрови. — Я покупала этот дом для отдыха, для себя, а не для того, чтобы твоя мамаша здесь командовала и заставляла меня грядки копать.
— Это кто тут пилить собрался? — гаркнула Зоя Петровна, с грохотом сваливая поликарбонатные листы прямо на землю, поднимая облако пыли. — Ишь ты, командирша выискалась! Ты, милочка, хоть один гвоздь в своей жизни забила, чтобы чужой многодневный труд ломать и громить? Спасибо сказать должна, что о вас заботятся!
— Это мой участок, Зоя Петровна, — Екатерина повернулась к свекрови, и её голос стал ледяным и твёрдым. — И ваш так называемый труд здесь — это чистой воды вандализм. Вы испортили ландшафтный дизайн, который стоил больших денег.
— Ландшафтный дизайн? — с издёвкой передразнила свекровь, уперев руки в мощные бока и нависая над Катей. — Слова-то какие модные выучила! А по-русски это называется лень и безалаберность! Земля пустует, травой сорной заросла, а она это дизайном величает! Ты, Катя, эгоистка махровая, только о себе и думаешь, о своей красоте! А о семье кто подумает? Мужика кормить надо нормальной едой, домашней, а не пиццей этой заказной из магазина! У Андрея уже гастрит скоро будет от твоей стряпни!
— У Андрея гастрит уже давно от ваших жирных котлет, которые вы ему судочками каждую неделю возите, — парировала Екатерина, не сбавляя тона. — И не надо прикрываться заботой о семье! Вы делаете это исключительно для себя, вам просто скучно, и вы решили превратить мою жизнь в филиал вашего колхоза!
Зоя Петровна шагнула к невестке, нависая над ней своей грузной, массивной фигурой и сверля её взглядом. От неё разило потом, землёй и какой-то древней, застарелой злостью.
— Да как у тебя язык-то поворачивается, девка? — прорычала она. — Я тут для вас же спину гну, до седьмого пота, а ты стоишь, чистенькая, пальчики свои холёные жалеешь! Белоручка, одним словом! Тьфу, смотреть на тебя противно! Баба должна уметь работать, а не только задницу в офисе греть! Вот, держи!
Она схватила с земли тяжёлый моток бечёвки и, не спрашивая, сунула его в руки Екатерины.
— Иди, подвязывай малину у забора, пока мы с Андреем каркас обшивать будем. Хоть какая-то польза от тебя будет, если не хочешь помогать по-человечески!
Екатерина отшатнулась, словно от удара, и моток бечёвки с глухим стуком упал прямо в грязь у её ног.
— Я не буду ничего подвязывать, и копать, и полоть я тоже не буду! — отрезала она. — Я приехала отдыхать, а не работать на вашей плантации!
— Отдыхать она приехала! — взвизгнула Зоя Петровна, воздевая руки к небу в притворном отчаянии. — Андрей, ты это слышишь? Она устала! Бумажки в офисе перекладывать устала! А мать, по её мнению, двужильная, ей можно пахать на жаре, пока наша королева прохлаждается!
Андрей, который всё это время пытался незаметно слиться с каркасом теплицы и сделать вид, что его здесь нет, наконец подал голос, решив, что пора вмешаться.
— Катя, ну правда, мама же старший человек, она помогает нам, — произнёс он виновато, но настойчиво. — Некрасиво получается. Она старается для нас, а ты... Ну возьми тяпку, постой рядом, хотя бы для вида! Что тебе, трудно?
Екатерина посмотрела на мужа с таким выражением брезгливости и разочарования, что Андрей невольно опустил глаза. В этот момент она увидела перед собой не любимого мужчину, а какое-то безвольное, аморфное желе, которое панически боялось расстроить свою мамочку больше, чем потерять жену и разрушить их брак.
— Ты серьёзно, Андрей? — спросила она тихо, и в этом голосе звенела сталь. — Ты хочешь, чтобы я взяла в руки тяпку и делала вид, что мне это нравится? Чтобы твоя мама окончательно утвердилась в своей правоте и поняла, что она здесь главная?
— А она и есть здесь главная! — безапелляционно заявила Зоя Петровна, поднимая с земли гаечный ключ, чтобы подчеркнуть свою значимость. — Хозяин на земле — тот, кто пашет, кто в неё душу и силы вкладывает! А ты так, дачница выходного дня, приехала, полюбовалась на травку и уехала. А помидоры поливать надо каждый день! Так что слушай меня, дочка, и запоминай: теплица будет стоять здесь! Точка, и никаких обсуждений! А вон там, — она махнула рукой в сторону аккуратной деревянной беседки, увитой густым девичьим виноградом, — на следующий сезон я планирую тыквы посадить. Твоя беседка всё равно без дела стоит, только место занимает понапрасну. Снесём мы её, там солнце отличное, самое место для тыкв!
У Екатерины потемнело в глазах от такой наглости. Беседка была её любимым местом в этом доме, её укромным уголком, где она пила утренний кофе, читала книги и мечтала о будущем. Там она когда-то, много лет назад, сидела с Андреем и они строили планы на совместную жизнь, мечтали о детях.
— Вы не тронете беседку, — сказала она ледяным тоном, не оставляя места для дискуссий.
— Трону, ещё как трону, — усмехнулась свекровь, чувствуя свою полную безнаказанность. — И розарий твой дурацкий перекопаю под корень. Там земля под клубнику идеальная, жирная, чёрная! Хватит в игрушки играть, Катя, взрослеть пора! Жизнь — это тяжёлый, грязный труд, и чем раньше ты это поймёшь, тем лучше для тебя! А пока давай, марш на кухню, обед готовь! Работников, между прочим, кормить надо, они голодные, целый день пашут!
Зоя Петровна, не дожидаясь ответа, развернулась и с громким, звенящим стуком ударила гаечным ключом по металлической дуге теплицы, проверяя крепление. Звук резанул по нервам Екатерины, как ножом по стеклу, отдаваясь острой болью в висках.
Екатерина стояла, глядя на широкую, неповоротливую спину свекрови и на ссутулившуюся, жалкую фигуру мужа, который покорно, как дрессированный пёс, подавал матери шурупы и гайки. Они были не просто семьёй, они были одним целым организмом, спаянным общей целью — превратить её оазис, её личное пространство в заурядную, безликую плантацию. А она была здесь лишней, чужеродным элементом, досадной помехой на пути к великой посевной. Внутри у неё что-то с щелчком оборвалось, словно перегорел последний предохранитель, и на смену растерянности и боли пришла холодная, расчётливая и совершенно безжалостная решимость. Екатерина поняла, что слова и споры окончены, что пришло время действовать, и действовать без промедления.
Екатерина сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь хоть немного унять предательскую дрожь в пальцах. Воздух, пропитанный насквозь запахом прелого навоза и влажной, свежевскопанной земли, казался не просто тяжёлым — он казался ядовитым, отравляющим каждую клетку её тела. Она смотрела на мужа, стоящего в грязи возле своей ржавой теплицы, и ей казалось, что она видит этого человека впервые в жизни, будто перед ней чужак, который занял место любимого когда-то мужчины. Куда подевался тот внимательный, начитанный парень, с которым они когда-то сидели на этой самой террасе до глубокой ночи, пили вино и обсуждали новинки литературы, спорили о смысле жизни? Перед ней стоял просто потный, грязный мужик с бегающими, виноватыми глазами, который трусливо прятал своё лицо за широкой, уверенной спиной собственной матери, даже не пытаясь защитить жену.
— Андрей, немедленно отойди от этой теплицы и подойди ко мне, — сказала она тихо, но с металлическими нотками в голосе, не терпящими возражения. — Нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить. И без мамы.
Андрей нерешительно переступил с ноги на ногу, словно примеряясь к побегу, и бросил быстрый, панический взгляд на Зою Петровну, ища у неё поддержки и разрешения. Та лишь громко фыркнула, презрительно скрестив могучие руки на своей широкой груди, и всем своим видом показывала: "Ну давай, попробуй только ослушаться, подкаблучник несчастный!"
— Говори здесь, Катя, нечего секретничать, — буркнул Андрей, не сдвинувшись с места, и голос его звучал глухо и неуверенно. — У нас с матерью секретов нет. Мы одна семья, или ты забыла уже, что это такое?
— Семья? — переспросила Екатерина, чувствуя, как от этой фразы внутри неё поднимается волна горькой обиды и разочарования. — Семья — это когда решения принимаются сообща, когда уважают чужой труд и чужую собственность, когда не лезут в чужую жизнь с лопатой. А то, что вы вдвоём устроили здесь, Андрей, называется рейдерским захватом! Ты ведь знал, ты отлично знал, как я люблю этот газон! Ты знал, сколько сил, времени и денег я в него вложила, сколько бессонных ночей я провела, изучая, как за ним ухаживать! И ты молчал! Ты улыбался мне всю прошедшую неделю, целовал на прощание, а сам в это время планировал этот чудовищный погром!
Она обвела рукой изуродованный, перепаханный участок, словно показывая ему масштаб его собственного предательства.
— Да, потому что с тобой разговаривать бесполезно! — вдруг взорвался Андрей, и его лицо мгновенно пошло красными, нездоровыми пятнами. Голос его сорвался на крик, в котором звучала вся накопившаяся усталость и глухое раздражение. — Ты же зациклилась на своей дурацкой траве! "Ах, мой газон, ах, мои туи, ах, ландшафтный дизайн!" А то, что матери важно чувствовать себя нужной, тебе абсолютно плевать! То, что нам, как нормальной семье, нужны свежие, здоровые продукты, тоже плевать! Ты эгоистка, Катя! Махровая, законченная эгоистка! Живёшь только для себя, тратишь бешеные деньги на ерунду, а о будущем, о завтрашнем дне даже не думаешь!
— О каком будущем ты говоришь, Андрей? — Екатерина шагнула к нему, совершенно не обращая внимания на холодную грязь, которая хлюпала и чавкала под её ногами. — О тоннах кабачков, которые мы будем выбрасывать в мусорное ведро в октябре, потому что никто из нас их не ест? Или о том светлом будущем, в котором твоя мама будет приходить ко мне в спальню и указывать, какие занавески мне вешать на окна, потому что "так практичнее"? Это ты называешь будущим?
— А хоть бы и так! — встряла в разговор Зоя Петровна, не выдержав. Она подошла почти вплотную, обдав Екатерину тяжелым, терпким запахом пота и дешёвого махорочного табака. — Я, между прочим, жизнь прожила, и я лучше знаю! А ты, пигалица, ещё нос не доросла, чтобы старших учить! Дом у неё, видите ли! Если бы не мужик в доме, у тебя тут давно все бурьяном заросло бы, а крыша прохудилась и рухнула! Андрей здесь хозяин, он мужик, он кормилец! А где мужик — там и порядок должен быть, так исстари заведено!
Они стояли перед Екатериной, смотря на неё как на пустое место, как на досадное недоразумение, которое вот-вот исчезнет. Екатерина перевела взгляд с матери на мужа, отчаянно ожидая, что он хотя бы сейчас, в решающий момент, одернет мать и скажет: "Мама, прекрати, ты переходишь границы. Этот дом купила Катя, и она платит за все". Но Андрей упорно молчал, опустив голову и старательно разглядывая носком своего грязного ботинка вырванный с корнем кусок дёрна, который валялся у его ног.
— Ты согласен с ней? — спросила Екатерина почти шёпотом, и в этом шёпоте слышалась такая усталость, что, казалось, она вот-вот упадёт без сил. — Ты искренне считаешь, что я здесь никто? Что мои слова, мои желания и чувства ничего не значат?
Андрей поднял голову, и в его глазах она не увидела ни капли любви, ни капли сожаления. Там было только глухое раздражение уставшего человека, которого отвлекают от важного, мужского дела какой-то пустой женской ерундой.
— Катя, прекрати уже, не заводись, — поморщился он с таким видом, будто разговаривает с капризным ребёнком. — Мама дело говорит: земля должна работать, а не просто так простаивать, украшая собой забор. Ты ведёшь себя как та самая собака на сене: сама не пользуешься участком и другим не даёшь. Да, конечно, дом твой по документам, формально, но живём-то мы вместе, значит, и решать все вопросы должны вместе! По большинству голосов. А нас с мамой, как видишь, двое. Так что смирись уже, наконец. Теплица будет стоять на этом месте, и грядки тоже будут. А если тебе так хочется загорать, то иди на балкон в нашей городской квартире, там тоже солнце иногда бывает.
Внутри у Екатерины что-то с глухим, болезненным стуком оборвалось. Словно лопнула та самая последняя струна, которая ещё держала на плаву их брак, их общий мир. Она окончательно и бесповоротно поняла, что перед ней чужой человек. Не просто чужой — враждебный, действующий заодно с захватчицей. Он не защищал её, не вставал на её сторону не потому, что трусил или боялся мать. Он не защищал её, потому что по-настоящему, глубоко в душе считал, что она неправа. В тайне он ненавидел её газон, её книги и её стремление к красоте точно так же сильно, как и Зоя Петровна. Для них обоих всё, что она любила и чем дорожила, было порочным, вредным, чуждым, требующим немедленного искоренения при помощи лопаты и навоза.
— Значит, решать будем большинством голосов? — переспросила она, чувствуя, как ярость уходит, уступая место какому-то странному ледяному спокойствию и пустоте внутри. — И ты, Андрей, считаешь абсолютно нормальным, что вы за моей спиной договорились, приехали сюда без моего ведома, сломали то, что я годами строила и лелеяла, и теперь ставите меня перед свершившимся фактом?
— Мы хотели как лучше! — рявкнул Андрей, повышая голос, словно это могло придать его словам вес. — Чтобы у нас были свои, натуральные овощи! Господи, из-за чего весь этот сыр-бор? Из-за какой-то дурацкой травы! Да она новая вырастет, весной, и даже лучше прежней!
— Не вырастет, — авторитетно и злорадно вмешалась Зоя Петровна. — Я там, где дорожки планируются, специально солью посыпала, чтоб не лезло, зараза сорная. Так что не тешь себя пустыми надеждами. Тут теперь будет настоящий, хозяйский огород! А ты, милочка, давай-ка меняй свой гонор на более скромный. Бери ведро, которое у твоих ног валяется, и неси воду, живо! Рассаду отливать надо, пересохла уже вся, пока мы с тобой тут лясы точим да пустые разговоры ведём!
Свекровь с силой пнула пустое, ржавое ведро, стоявшее рядом. Оно с противным, дребезжащим грохотом прокатилось по каменной плитке дорожки и больно ударилось о ногу Екатерины, оставляя на белоснежном кроссовке грязную полосу.
— Ну чего ты встала как вкопанная? — поддакнул Андрей, уже чувствуя свою силу, понимая, что жена сломлена и молчит. — Давай, Катя, помоги матери, не стой столбом. К вечеру управимся, и шашлык пожарим, как ты любишь. Я мясо заранее замариновал, специально для тебя, с киви и специями. Отметим начало дачного сезона, как полагается!
Он улыбнулся — кривой, жалкой, заискивающей и одновременно торжествующей улыбкой. Улыбкой победителя, который уже предвкушает, как загнанная жертва покорно смирится и примет его новые, несправедливые и жестокие правила игры.
Екатерина перевела взгляд на ржавое ведро, которое коснулось её ноги, потом посмотрела на Андрея, который уже равнодушно отвернулся и тянулся за очередным листом поликарбоната, и на Зою Петровну, которая с видом генералиссимуса обозревала свои новые владения. Они действительно искренне верили, что всё идёт правильно, что так и должно быть, что можно просто без спроса прийти, переломать человеку всю жизнь, его мечты, его личное пространство, а потом, как ни в чём не бывало, сунуть ему в руки грязное ведро и приказать: "Работай, это для твоего же блага!". Они не видели в ней человека, личность. Для них она была просто ресурсом, приложением к участку, рабочей силой, которая обязана подчиняться.
— Хорошо, — тихо, почти беззвучно, сказала Екатерина, чувствуя, как внутри неё закипает холодная решимость.
— Что ты сказала? — переспросил Андрей, не расслышав, гремя железками.
— Я говорю: хорошо, — повторила она уже громче, и в голосе её звенела какая-то пугающая, стальная решимость. — Я вас услышала и поняла: большинством голосов. Земля не должна простаивать впустую.
— Ну вот, наконец-то! — обрадовалась Зоя Петровна и даже хлопнула в ладоши, словно всё было решено в её пользу. — Давно бы так, а то гонору-то было, гонору! Видишь, Андрей, я же тебе говорила: с бабами надо построже и пожестче, тогда они моментально шёлковыми становятся! Бери, Катя, вёдра и топай к колонке, а мы пока поликарбонат к каркасу прикрутим, чтобы успеть дотемна!
Екатерина медленно, с чувством собственного достоинства наклонилась, но вместо того чтобы взять злосчастное ведро, она подняла с земли лёгкий пластиковый ящик с рассадой помидоров. Рассада была чахлой, бледной и вытянувшейся, с какими-то желтоватыми, больными листьями, но Зоя Петровна смотрела на неё с такой материнской нежностью, будто это были её драгоценные внуки.
— Осторожнее там, не мни, — тут же закричала свекровь, бросаясь к ней. — Сорт элитный, "Бычье сердце"! Я его с февраля выращивала, душу вкладывала!
Екатерина внимательно посмотрела на ящик, потом перевела взгляд на высокий забор, за которым начинался глубокий, заросший дикой крапивой овраг. В её голове, словно пазл, сложилась финальная картина. Последний фрагмент встал на своё законное место. Больше не было места сомнениям, жалости к себе или страху. Было только одно, единственное и всепоглощающее желание: очистить свою территорию от скверны любым способом, который только возможен. Она крепче перехватила ящик с рассадой и, не сказав ни слова, твёрдым, размеренным шагом направилась не к грядкам и не к водопроводной колонке, а к калитке, к выходу из этого ада.
Екатерина шла к забору медленным, чеканным, почти торжественным шагом. Лёгкий ящик с рассадой «Бычьего сердца» слегка покачивался в её руках, словно маятник, отсчитывающий последние мгновения их семейной жизни. Зоя Петровна, которая с подозрением наблюдала за этим странным манёвром, сначала нахмурилась, но затем одобрительно и понимающе кивнула, решив, что невестка наконец-то одумалась и просто ищет более удобное и тенистое место, чтобы поставить драгоценный груз.
— Вот и правильно, Катя, ставь их в тенёк, под забор, — крикнула Зоя Петровна, вытирая пот со лба тыльной стороной перепачканной ладони. — А то солнце сейчас припекает, повянут они у тебя, пока мы грядки докопаем. Ставь вон туда, под куст, и беги за перцами, их тоже полить нужно, они у меня самые капризные!
Договорить до конца ей не удалось. Екатерина подошла вплотную к самому краю участка, к тому месту, где сетка-рабица была временно снята, чтобы пропустить грузовик с тем самым зловонным навозом, и, не сбавляя шага, с силой и размахом, словно олимпийский метатель молота, запустила ящик далеко в овраг. Пластмассовая тара описала в вечернем воздухе высокую, красивую дугу, перевернулась в полёте, выплёвывая из себя комья земли и хрупкие зелёные стебли, и с глухим, сокрушительным треском исчезла в самом центре густых зарослей крапивы, лопухов и дикой малины на дне глубокого оврага.
На даче мгновенно воцарилась мертвая, звенящая тишина. Такая плотная и липкая, что было отчётливо слышно, как где-то вдалеке жужжит жирная муха, кружащая над кучей свежего навоза. Андрей, как подкошенный, выронил из рук шуруповёрт, и тот с глухим стуком упал в грязь. Зоя Петровна застыла на месте с широко открытым ртом, напоминая выброшенную на берег рыбу, которая судорожно хватает воздух. Её глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит от переполнявшего её дикого, нечеловеческого шока.
— Ты... ты что только что сделала? — просипела свекровь, хватаясь свободной рукой за сердце. — Это же "Бычье сердце"! Я его с февраля месяца на подоконнике под фитолампой выхаживала, каждую травинку лелеяла! Ты совсем рехнулась, девка?
Екатерина молча, не проронив ни слова, развернулась и направилась обратно к дому, к крыльцу. Её лицо было абсолютно спокойным, лишённым каких-либо эмоций — лицо опытного хирурга, который профессионально и хладнокровно ампутирует заражённую, безнадёжную конечность, чтобы спасти организм. Она подошла к следующему пластиковому ящику, в котором томились сладкие болгарские перцы, и взялась за его край.
— Стой! Немедленно остановись! Не смей! — взвизгнул Андрей, наконец обретая утраченный дар речи и голос. Он, спотыкаясь, бросился к жене, пытаясь перехватить её руку и вырвать ящик. — Ты больная, что ли? Мама столько сил вложила, растила, поливала, удобряла! Это же деньги, это труд!
Екатерина резко и ловко ушла в сторону, и Андрей, поскользнувшись на жирной, размокшей глине, нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и едва не повалился в только что вскопанную грядку.
— Труд? — переспросила она, глядя на мужа с ледяным презрением, и в голосе её звенела сталь. — Ты называешь трудом вот это варварское уничтожение моего английского газона? Ты называешь трудом превращение моего законного места отдыха в вонючий свинарник? Нет, Андрей, это не труд, это самый настоящий вандализм и вредительство. А с вредителями, как известно, поступают именно так.
Второй ящик, описав ещё более красивую дугу, полетел вслед за первым, и глухой, утробный удар о дно оврага прозвучал похоронным колоколом по их семейному счастью, по их браку, по их прошлому.
— Ах ты, тварь неблагодарная! — взревела Зоя Петровна, забыв про свой преклонный возраст, про высокое давление и про больную поясницу.
Она ринулась на Екатерину тяжёлым, неудержимым танком, выставив вперёд грязные, мозолистые руки с обломанными, заскорузлыми ногтями. В её глазах плескалась такая чистая, незамутнённая, животная ненависть, что становилось жутко.
— Я тебя сейчас этой же лопатой перешибу, паскуду! — проревела она, задыхаясь от гнева. — Я тебя научу, как старших нужно уважать! Мои помидоры, мои труды!
Екатерина не шелохнулась и не отступила. Она просто подняла на свекровь свой холодный, абсолютно пустой взгляд, который замораживал всё вокруг. Зоя Петровна, посмотрев в эти глаза, невольно затормозила буквально в одном метре от невестки, словно наткнулась на невидимую, но прочную стену. В этом взгляде не было ни капли страха, ни капли колебаний. Там читалось только одно — обещание чего-то гораздо более страшного и разрушительного, чем простая женская драка.
— Только посмейте дотронуться до меня, — тихо, но очень отчётливо сказала Екатерина, и голос её звучал как звук затачиваемого лезвия. — И вы полетите туда же, вслед за вашими помидорами. Я не шучу, и не надейтесь, что я передумаю.
Зоя Петровна задохнулась от возмущения и бессильной злобы, хватая ртом воздух, как выброшенная на песок рыба.
— Андрей! Ты видишь, что она творит, эта истеричка? — взвизгнула она, обращаясь к сыну. — Она же бешеная, её в клинику пора сдавать! Скрути её сейчас же, забери у неё ключи от машины и выгони её вон с моего участка! Немедленно!
Андрей стоял, глупо и растерянно переминаясь с ноги на ногу, между двумя женщинами. Жалкий, перепачканный грязью, он напоминал нашкодившего мальчишку, который не знает, кому из взрослых подчиниться. Он переводил недоуменный взгляд с красного, перекошенного от злобы лица матери на бледное, но ледяное, спокойное лицо жены, и не мог сделать выбор.
— Катя... Ну правда, это уже перебор, — забормотал он, пытаясь сохранить видимость примирения. — Ну зачем так радикально, зачем громить? Ну погорячились, ну бывает, все люди. Давай просто успокоимся, сядем за стол и поговорим как взрослые люди.
— Разговаривать мы с тобой теперь будем только в суде, — отрезала Екатерина, не глядя на него, будто он был пустым местом. — Или в кабинете у нотариуса, когда будем делить имущество.
Она демонстративно обошла мужа стороной, как обходят нечаянно попавшийся под ноги мусор, и направилась к своей машине. Проходя мимо ведра с навозной жижей, она с силой пнула его носком кроссовка — грязь больше не имела значения, она уже не заботилась о том, что испачкается, ведь всё, что связывало её с этим местом, было разрушено. Густая, зловонная, коричневая жидкость выплеснулась из ведра высоким фонтаном и обильно окатила джинсы Андрея и его почти новые, дорогие кроссовки. Андрей отскочил в сторону, отчаянно матерясь и пытаясь стряхнуть с себя липкую грязь, но Екатерина даже не обернулась. Она невозмутимо села в свой кроссовер, заблокировала все двери, нажав на кнопку центрального замка, и опустила стекло водительской двери ровно на два пальца, чтобы её было слышно.
Андрей подбежал к машине, яростно дёрнул за ручку, но дверь была заперта намертво.
— Катя, открой немедленно! — закричал он, начиная нервно барабанить грязным кулаком по тонированному стеклу. — Прекрати этот дурацкий цирк, слышишь? Нам домой ехать надо, мне завтра на работу с утра! Ты что, совсем ума лишилась? Ты что удумала?
Екатерина посмотрела на него сквозь затемнённое стекло, и взгляд её был абсолютно равнодушным, словно она смотрела на случайного прохожего.
— Ты остаёшься здесь, Андрей, — спокойно и отчётливо произнесла она. — Ты и твоя мама. Вы же так хотели «работать на земле», так наслаждайтесь процессом. Земля не должна простаивать, вы сами говорили.
— В каком смысле «остаёмся»? — Андрей перестал колотить по стеклу, и в его голосе, наконец, прорезались нотки настоящей, неподдельной тревоги. До него наконец-то начал доходить весь масштаб катастрофы. — Ты не можешь просто бросить нас здесь, Катя! У нас же нет машины, мы на твоей приехали! Автобусы отсюда вообще не ходят до понедельника, ты же знаешь!
— Это уже сугубо ваши личные проблемы, — равнодушно пожала плечами Екатерина, поправляя ремень безопасности. — Пешком до железнодорожной станции всего пятнадцать километров, отличная прогулка на свежем воздухе. Полезно для здоровья, кардионагрузка, свежий воздух, природа — всё, как вы так любите.
— Катя, не дури, ты же взрослая женщина!
К машине, тяжело дыша и придерживая рукой сердце, подошла Зоя Петровна. Её лицо было багровым от напряжения и гнева.
— У нас еды в доме нет! — выкрикнула она, стуча кулаком по капоту. — Мы всё мясо в твоей машине оставили, в сумке-холодильнике, и хлеб, и воду питьевую! Открой немедленно багажник, слышишь, бессовестная!
— Еда сейчас в багажнике, и она уезжает вместе со мной, — холодно парировала Екатерина, нажимая на кнопку запуска двигателя. Мотор мягко, с едва слышным урчанием, ожил, наполняя тишину вечера привычным гулом.
— Ключи от дома, кстати, тоже у меня, — добавила она, слегка улыбнувшись. — И дубликаты, и ключи от ворот. Когда я заходила на участок, я закрыла калитку на замок. А запасной ключ... Ой, кажется, я его случайно уронила где-то в овраге вместе с вашими помидорами и перцами. Какая досадная невнимательность!
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Зоя Петровна, наконец понимая, что они остаются одни посреди перекопанного поля, без крыши над головой, без еды, без воды и с горой навоза вместо удобной постели. — Я заявление в полицию напишу! Оставление в опасности — это статья!
— Никакой опасности нет, на улице плюс двадцать, не замёрзнете, — спокойно и насмешливо ответила Екатерина. — В своей новой теплице отлично переночуете, она такая просторная. Плёнкой, которую вы так усердно крепили, укроетесь от росы. Всё продумано до мелочей.
Екатерина плавно включила первую передачу и чуть прибавила газу, заставляя машину слегка покатиться вперёд.
— Завтра утром я выставляю эту дачу на продажу, — сказала она, на секунду остановившись и посмотрев прямо в глаза мужу через открытое окно. — Риелтор приедет во вторник делать профессиональные фото для объявления. К этому времени настоятельно рекомендую вам убрать отсюда весь свой хлам, вывезти навоз и демонтировать эту уродливую конструкцию. Если участок будет выглядеть так же, я найму бульдозер, и он сгребёт всё это добро вместе с вашими вещами прямиком в овраг. Запомни: я не шучу, Андрей. Ты ведь знаешь меня достаточно хорошо.
Андрей побледнел, его лицо стало серым, как дорожная пыль.
— Катя... Это же и мои деньги, мы же вкладывались, мы же семья... — прошептал он, хватая ртом воздух.
— Были семьёй, — поправила она его, чеканя каждое слово. — Ровно до той самой минуты, пока ты не решил, что моим мнением можно пренебречь и подтереться ради маминых капризов и прихотей. Теперь каждый сам за себя. На развод я подам в понедельник. Свои вещи заберёшь у консьержа в подъезде; я выставлю твои чемоданы на лестничную клетку сегодня вечером.
Не дожидаясь ответа, она нажала на педаль газа до упора. Машина с места рванула вперёд, поднимая за собой огромное облако густой, серой пыли. Андрей в последний момент отскочил в сторону, едва не угодив прямо в свежевскопанную грядку, которую его мать так любовно размечала всего час назад. В зеркале заднего вида Екатерина успела заметить, как стремительно уменьшаются две одинокие фигуры, застывшие посреди перекопанного, чёрного поля, похожего на лунный кратер. Одна — грузная, размахивающая в воздухе руками и, без сомнения, изрыгающая проклятия на все лады. Вторая — сутулая, ссутулившаяся, поникшая, стоящая по колено в жидкой грязи. Они остались совсем одни, наедине со своей землёй, с вонючим навозом и с той ужасной, ошибочной правотой, которая только что разрушила их семью.
Екатерина выехала на пустынное шоссе, открыла настежь все окна и стеклянный люк на крыше, впуская в салон мощный поток свежего, прохладного вечернего ветра, чтобы выдуть из машины и из своей памяти даже малейший запах этого кошмарного, разрушительного дня. Она чувствовала вовсе не боль и не сожаление, а совершенно невероятную, звенящую и лёгкую свободу — словно вместе с этими пластиковыми ящиками с рассадой она выбросила из своей жизни огромный, громоздкий, грязный и удушливый груз, который она тащила на своих плечах слишком долго. Впереди, в свете фар, лежала пустая и чистая дорога, уютная квартира, полная тишины, и её собственная, никому не подвластная жизнь. Та самая идеальная тишина, которую отныне никто не посмеет нарушить своим назойливым стуком лопаты или едким запахом навоза.