Тверь: альтернативная возможность России
Городу много раз придумано в прошлом то, что в нем пока не случилось. Но в будущем у него, стоящего в точке слияния Москвы и Петербурга, есть все шансы.
Текст: Григорий Ревзин
В 1879 году писатель Григорий Данилевский напечатал рассказ «Проказы духов». Действие происходит в Твери. Штабс-капитан Заруцкий, от лица которого ведется повествование, вспоминает, как готовился в Твери к экзамену на офицерский чин. Он снял квартиру у мещан Губаревых, а далее выяснилось, что квартира пользуется нехорошей славой, так как в ней живет привидение. Заруцкий сначала со скепсисом относится к слухам, он убежден в невозможности привидений в Твери. «Я все думал: "Эка, наплели! И откуда взяться здесь привидению, призракам? В этаком домишке, и притом в Твери! Добро бы где-нибудь в Шотландии, в замке каком-нибудь, или в Швейцарских мрачных горах... а то на антресолях, у Губаревых... в улице, где выросла трава, пасутся козы..."» Однако привидение таки не столько появляется, сколько проявляется. Оно, во-первых, читает журнал «Русский вестник», шелестя страницами, а во-вторых, пьет воду. Фабула этим исчерпывается. Штабс-капитан так и не может понять, было это или не было. «Я подошел к этажерке и взглянул на графин, с вечера наполненный и при мне поставленный хозяйкой: он был пуст... Призрак выпил его до дна... Вот и судите... как это объяснить? Отлично помню, что хозяйка переменяла воду и что я ночью не прикасался к графину. Кто же трогал книгу и выпил воду?» Все, конец.
Город Тверь скучен. С 20 ноября 1931 года по 17 июля 1990 года город назывался Калинином, и это имя в честь Михаила Ивановича Калинина — вероятно, самого бездарного и бесцветного члена сталинской гвардии, очень ему подходило. Город расположен в верхнем течении Волги, река здесь узкая и не обещает своей будущей грандиозности. Левый и правый берега, в отличие от большинства русских городов, находятся на одной высоте, никаких гор и заволжских просторов — город плоский. Это ощущение усиливается сносом церквей и колоколен, которые создавали высотные акценты (впрочем, взорванный в 1935 году главный собор Твери, Спасо-Преображенский, заново выстроен по фотографиям в 2024 году). Исторический город застроен обывательскими двух-, редко трехэтажными домами XIX века, когда Тверь очень хотела выглядеть Петербургом. И в известной степени это получилось, но вышел Петербург Литейной части или Коломны. Над Тверью висит безнадежная атмосфера провинциальной бюрократической благопристойности, а в пятиэтажных микрорайонах и ее нет. Не Шотландия и не Швейцария.
Но Призрак Данилевского тут завелся. Он ничего не умеет, только пьет воду и читает «Русский вестник». Но он есть — и приоткрывает дверь в потустороннее.
17 октября 1941 года немцы заняли Тверь. Оккупация продолжалась сравнительно недолго: уже 16 декабря 1941-го город был освобожден. И степень его разрушения несравнима с Новгородом, Псковом или Смоленском. Тем не менее, уходя, немцы взорвали заводы и мосты через Волгу, а большая часть жилой застройки пострадала от артиллерии. 1 ноября 1945 года было принято постановление СНК СССР «О мероприятиях по восстановлению разрушенных немецкими захватчиками городов РСФСР», в число которых вошла Тверь. Работа над генпланом восстановления началась за год до того, и проект делал Николай Яковлевич Колли, один из самых известных советских архитекторов (вместе с братьями Весниными он проектировал Днепрогэс, вместе с Ле Корбюзье — Дом Центросоюза в Москве, построил метро «Чистые пруды» и вестибюль «Павелецкой-кольцевой»). Я еще вернусь к его генплану — хотя он не воплощен, но того заслуживает. Однако сейчас мне важно, на что он опирался.
В докладе к генплану Колли «Об архитектурно-планировочных мероприятиях в связи с восстановительными работами по г. Калинину» (10 ноября 1944 года) перечислены памятники, на которых, по его мнению, следовало основываться при восстановлении города.
«1) Здание Облсуда (бывшее Дворянское собрание, или Присутственные места), построенное в 1760-х по проекту Матвея Казакова.
2) Здание Облисполкома — бывший Путевой дворец Екатерины II, построенный в 1763–1767 годах, также по проекту Казакова, и дополненный в 1809 году Карлом Росси.
3) Театр юного зрителя (бывшая церковь Знамения в Свободном переулке), выстроенный неизвестным мастером в 1768 году, повторяющий фасад здания церкви Святой Екатерины на Невском проспекте в Ленинграде, построенной Жан-Батистом Валлен-Деламотом».
Прелесть ситуации в том, что все атрибуции Колли ошибочны. Матвей Казаков, культовая фигура русского классицизма в сталинском варианте его прочтения (в силу его русского происхождения), родился в 1738 году. В 1764-м, когда после пожара, уничтожившего весь исторический город, началась реконструкция Твери, Казакову было 25 лет. Представить себе, что архитектор без репутации и связей получил бы такой заказ, практически невозможно. Тем более что в Тверь он отправился вместе с Алексеем Квасовым, руководителем архитектурной части Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы, и Петром Никитиным, директором канцелярии архитекторов при Московской сенатской конторе. И Путевой дворец первоначально вообще не являлся памятником столь ценимого сталинизмом русского классицизма — он был скорее барочным. А то, что увидел Колли,— здание не барокко и не классицизма: дворец реконструировали в начале 1860-х по проекту Александра Резанова, полностью поменяв фасад. Так что перед нами вовсе не шедевр русского классицизма, а памятник классицизирующей эклектики, довольно, на мой взгляд, заурядный.
То же касается и Знаменской церкви, которую Колли связывает с петербургской церковью Святой Екатерины Валлен-Деламота. На самом деле ее нынешний облик относится к 1844 году. Портик действительно обнаруживает известное сходство с церковью Святой Екатерины на Невском, но это не екатерининский классицизм, а его невероятно поздняя провинциальная реплика. Впрочем, церковь утрачена, остался только этот портик, встроенный (возможно, из-за высокой оценки Колли) в здание библиотеки имени Горького (1951–1954, Иван Изотов и Дмитрий Мельчаков).
Более или менее правдоподобно можно говорить об авторстве Казакова в отношении здания присутственных мест, построенного, вероятно, в 1780-е, но и это неточно — скорее перед нами Никитин как главный архитектор всей екатерининской реконструкции. Кроме того, здание сильно перестроено в 1842 году по проекту губернского архитектора Ивана Львова.
Таким образом, все три выбранных Колли эталона оказываются фейками. Но это совершенно не помешало Колли выстроить мысленную картину Твери как уникального ансамбля русского классицизма — города, который будто бы вобрал в себя чистые черты архитектуры начала екатерининского правления и стал воплощением взлета русского национального классического гения.
За Тверью стоит мощная политическая мифология. Здесь была начата программа Екатерины Великой по реконструкции русских городов, приведшая к полной трансформации городской структуры империи: всего в ее правление 416 городов получили регулярные планы. Это была крупнейшая градостроительная программа Европы. Тверь стала первым городом, получившим регулярный план, а работами здесь руководил Иван Бецкой, ближайший сотрудник Екатерины, позднее возглавивший всю программу (Комиссия Бецкого, она же Комиссия о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы, 1762–1796). Тверь — это проба имперского пера, перерисовавшего Россию в Европу. И это единственный русский город, получивший модный для 1760-х регулярный план: трехлучевую систему улиц (Вольного Новгорода (бывшая Новгородская), Советская (Миллионная) и Новоторжская), сходящихся на площади Святого Благоверного Князя Михаила Тверского (бывшая Полуциркульная и Почтовая). Это версальская или римская (Пьяцца-дель-Пополо) барочная схема. При Анне Иоанновне она была применена в Петербурге в плане Петра Еропкина 1737 года, то есть получила в России декларативный имперский смысл. На главную ось трехлучия Никитин посадил еще и восьмиугольную площадь (теперь площадь Ленина), смысл которой, честно говоря, мне не очень понятен. Как планировочный узел она лишняя и скорее выглядит декоративным элементом градостроительной композиции, когда городской план воспринимается как ковровый узор. Возможно, в данном случае Никитин ориентировался на проект площади Согласия в Париже Жак-Анжа Габриэля (конец 1750-х — 1760-е) — свежий европейский образец.
Екатерина назвала Тверь то ли «самым хорошеньким городом империи после Петербурга», то ли «вторым красивейшим городом России» — слова известны по воспоминаниям; непонятно, когда она их произнесла и что при этом видела. Она бывала в Твери несколько раз, последний визит — в 1787 году, Путевой дворец уже возведен и трехлучие присутствует, но улицы еще не застроены. В дальнейшем же более или менее одинаковые обывательские дома Петра Никитина (Комиссия о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы выпускала каталоги «образцовых проектов») надстраивались и перестраивались. Но, если судить по тем зданиям, которые сохранились (прежде всего на набережной Степана Разина, бывшая Екатерининская), ничего примечательного, кроме идеи порядка, они собой не представляли. Можно предположить, что Екатерину скорее увлекло трехлучие как таковое, регулярность по последнему европейскому образцу, на которой она мысленно достраивала будущий образ Рима на Волге.
Схожими оказались и градостроительные обстоятельства для Колли, с той разницей, что при Екатерине город еще не был построен, а он застал руины после разгрома немцев. Трехлучие как идея, еще не воплощенный или уже утраченный призрак европейской России — вот что их вдохновляло. Правда, Колли оказался в более странной ситуации — собственно, в той же, в какой мы пребываем и по сей день.
Тверское трехлучие представляет собой парадоксальный, если не сказать абсурдный объект. Оно устроено по принципу, соответствующему тому, что ставший теперь модным философ Марк Фишер обозначил словом eerie — присутствие отсутствия, прорыв потусторонней пустоты. Дело в том, что барочное трехлучие — это сильный жест, оно должно куда-то приводить. В Риме ось Корсо упирается с одной стороны в ворота Порта-дель-Пополо (а с другой стороны — в монумент Виктору Эммануилу), в Версале лучи сходятся в спальне короля. В Твери то, зачем оно, отсутствует. Дворец Екатерины не имеет к трехлучию отношения: он не сидит ни на одной из осей. Перспектива Советской (Миллионной) улицы с некоторой долей вероятности могла замыкаться колокольней Спасо-Преображенского собора, однако та уничтожена в 1935 году, и Колли переживал ее вопиющее отсутствие довольно остро — он очень хотел восстановить высотную доминанту. Мне кажется, что зря — сегодня ее восстанавливают примерно в 15 метрах к северу от оси перспективы, основываясь на данных археологии. Побег на 15 метров с линии прострела перспективы — это для барокко, архитектуры эпохи Лейбница и Декарта,— невероятный скандал.
Сегодня екатерининский трезубец необъяснимо ведет в пустое место. Фигура умолчания Твери — то, что там должно быть и чего нет,— это кремль. У Петра Никитина планировка имела ясный смысл. Полуциркульная площадь — это въездное пространство Загородского посада, здесь были ворота, и ситуация была ровно той же, что на Пьяцца-дель-Пополо. Три луча были направлены на въезды в кремль — Владимирские, Васильевские и Тьмацкие ворота. И Путевой дворец, и Спасо-Преображенский собор находились уже внутри кремля, пробивать к ним перспективы не было большого смысла. Но кремль испарился, распространив некоторый ужас абсурдностью своего исчезновения — представьте себе такое в Москве. Враги? Интервенты? Нет ни башен, ни ворот, ни стен, ни валов, ни рвов, ни бастионов, ни эспланады — вместо этого ровное место и на нем какие-то скверы, пустыри, склады, невнятный стадион «Химик». В сегодняшнем городе требуются даже известные усилия, чтобы понять, а где же он был: линия валов и рва проходит, как я понимаю, по трассе глубоко второстепенного Свободного переулка. При этом нет никакого — ни дореволюционного, ни советского — решения об уничтожении этого кремля. Он просто сам собой тихо отошел в небытие.
Екатерина вообще-то любила строить путевые дворцы. Они были многочисленны, вполне прекрасны и теперь попадаются в неожиданных местах: Выдропужск, Валдай, Яжелбицы, Крестцы, Чудово, Черная Грязь — я перечисляю те, которые более или менее в руинах. «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала»,— написал Александр Радищев, двигаясь по той же трассе от дворца к дворцу. Думаю, Екатерина была уязвлена тем, что он описал таким образом именно эту, наиболее европеизированную ее усилиями часть России. При известной меланхолии, которая иногда охватывает людей европейского умонастроения, когда они размышляют о судьбе России, легко вообразить себе, что и Тверской путевой дворец ожидала бы примерно та же участь, что Крестцы или Валдай. Однако Твери был дан второй шанс.
В 1809 году дворец был реконструирован по проекту Карла Ивановича Росси. Это еще не тот великий Росси, который создал гениальный ансамбль центра Петербурга, Дворцовую и Сенатскую площади и площадь Александринского театра,— это произойдет через 15 лет, а тогда ему 34 года, и он один из архитекторов Кабинета его императорского величества. Но, несомненно, это архитектор другого уровня, чем Квасов, Никитин и даже Казаков. К сожалению, дворец Росси сегодня нам довольно трудно представить — Александр Резанов изменил его капитально. Интерьеры совсем не сохранились. Обычно говорят об изменении фасадного декора: Росси убрал барочное обрамление окон и заменил фронтон аттиком, придав фасаду более торжественный и строгий характер. Однако это было не самым существенным. Росси, если угодно, «развернул» дворец с севера на юг, в сторону Волги, сделав главным фасадом парковый. К нему пристроил мост-галерею, ведущую на второй этаж, так что теперь хозяева дворца попадали сразу на уровень бельведера, оставляя первый этаж служебным. С этой галереи открывался эффектный вид на Волгу, а перед ней Росси разбил пейзажный парк (галерею Резанов разобрал, а парк советская власть превратила в учреждение культуры и отдыха с более чем мизерабельными аттракционами). Дворец приобрел черты романтического замка и производил большое впечатление. Там с Росси, кстати, работал и Осип Бове. В известной степени миф, возникший в этом дворце, оказался даже величественнее, чем сам дворец. Перестройка 1809 года была связана с тем, что Тверь стала резиденцией любимой сестры Александра I Екатерины Павловны, вышедшей замуж за герцога Георга Ольденбургского. Александр назначил его генерал-губернатором Тверским, Новгородским и Ярославским — и кроме того директором главного управления водных и сухопутных сообщений, то есть по нынешним понятиям главой имперского Минтранса.
Но Екатерина Павловна была личностью более замечательной, чем ее благонравный, но не выдающийся супруг. Она видела свое предназначение в преобразовании Европы. Правда, влияние на политику она рассматривала прежде всего в матримониальной плоскости — но для принцесс это естественный образ мыслей. Сначала, после смерти императрицы Марии Терезии (1807) она собиралась замуж за императора Франца II и должна была стать императрицей Австрии. Однако Александр I по результатам битвы при Аустерлице и Пресбургского, а потом Тильзитского мира очень скептически относился к престарелому императору Францу в смысле его воинской доблести и вообще мужских достоинств и этот брак провалил. Вместо этого он решил выдать Екатерину Павловну замуж за Наполеона. Она должна была стать императрицей Франции, Александр тут видел интересные перспективы, Наполеон был от Екатерины в восторге и предлагал Александру взамен Польшу. Но эта женщина твердых убеждений категорически отказала, поскольку происхождение Наполеона очевидным образом оставляло желать лучшего. Она тут же вышла замуж за Георга — потомка Карла Великого. Наполеон был унижен и оскорблен, женился на Марии-Луизе и аннексировал герцогство Ольденбургское. После этого Александр, если верить мемуарам, сказал, что война России и Франции неизбежна. В 1812 году Георг Ольденбургский умер от тифа (посещал барак с ранеными в Ярославле), а Екатерина Павловна в 1816 году вышла замуж за принца (тут же ставшего королем) Вильгельма Вюртембергского и, в общем-то, выиграла — все же Вюртемберг не крошечное аннексированное герцогство (200 тыс. населения), а полноценное королевство, да и Штутгарт не Тверь.
Значение Екатерины Павловны для русской истории определяется ее знакомством с великим историком Николаем Карамзиным, состоявшимся, по-видимому, в конце 1809 года. Его итогом стала «Записка о древней и новой России» — документ, сформировавший идеологию русского либерального консерватизма: это была политическая программа, положения которой оказались значимы для всего столетия.
В 1790 году Карамзин оказался в Париже в момент Французской революции. Человек европейских взглядов, либеральный гуманист, он увидел террор и ужаснулся. Не только насилию — хотя было чему ужасаться,— но и шире, Робеспьеру как духовному наследнику Руссо, европейскому Просвещению как таковому. Это определяет специфику его позиции: его культурные идеалы — в Европе, а политические — антиевропейские. Он уверен, что Европа революции и Наполеона предала саму себя — что с русской точки зрения потом часто с ней случалось, но тогда — в первый раз. Россия, по его мнению, должна спасти Европу от нее самой — и в этом смысл войны с Наполеоном. Альтернативу он видел в абсолютной монархии, прекрасном отеческом правлении, где традиция Добра и веры выше закона и бюрократии,— он был категорическим противником реформ Михаила Сперанского. Екатерина Павловна очень поддерживала идею о том, что Россия должна спасти Европу от нее самой, и потом через брата-императора продвигала эту программу на Венском конгрессе. Но было еще одно обстоятельство, которое, видимо, не могло ее не трогать.
Карамзин читал ей во дворце в Твери главы из «Истории государства Российского». В 1304 году великим князем Руси стал Михаил Тверской, который получил этот статус по древнему праву Рюриковичей. Тверь превратилась в законную столицу Русского государства. Однако московский князь Юрий Данилович оговорил дядю, и в 1318 году Михаил Тверской мученически погиб в Орде. В 1325 году сын Михаила, Дмитрий Грозные Очи, встретил Юрия Московского в Орде, зарезал его, мстя за отца, и тут же был казнен. В 1327 году, брат Юрия, Иван Калита, «навел» на Тверь татар и уничтожил город. Затем Калита добился в Орде казни второго сына Михаила, Александра, и его внука, двенадцатилетнего Федора.
Карамзин, описывая эту историю, приближается к агиографическому жанру, тем более уместному, что Михаил Тверской канонизирован как мученик «за правду». Он скорбит, негодует и живописует ужасы мученичества. Надо полагать, что он прочитал Екатерине Павловне этот фрагмент своей истории, тем более что мощи Михаила Тверского находились в Спасо-Преображенском соборе, прямо рядом с дворцом. Вероятно, на нее это произвело большое впечатление: оказывается, именно Тверь должна была по закону стать столицей России, а не случилось это из-за сугубого злодейства Юрия Даниловича и Ивана Калиты. В Твери сегодня не осталось практически ничего от древнерусского наследия — даже мощи св. Михаила потерялись, когда советская власть взорвала Спасо-Преображенский собор. Но вдруг призрак древней тверской истории восстал из небытия и стал определять актуальную повестку дня. В 1812 году Александр I проявил ужасную нерешительность в борьбе с Наполеоном, начал плакать и предаваться мистическим настроениям, оставил армию, русские сдали Москву. Екатерина Павловна очень любила венценосного брата, но отечество не в меньшей степени. Капитуляция Москвы ее потрясла, она сформировала свой полк, который содержала за счет личных средств, полученных к свадьбе. В этот момент ее поклонники — Карамзин, московский генерал-губернатор Федор Ростопчин, генерал Петр Багратион, который был в Екатерину Павловну влюблен, адмирал Александр Шишков, будущий заместитель министра просвещения Николая Павловича, будущий сенатор Петр Вяземский — увидели в ней возможную спасительницу России Екатерину III. Ее противники указывали на этот полк как на опасность для государства, полагая, что она может использовать его так же, как ее бабушка в 1762 году использовала полк Измайловский.
В 1812 году умер Георг Ольденбургский, в 1819 году в Штутгарте скончалась Екатерина Павловна. В 1851 году Петербург и Москву соединила железная дорога, и необходимость останавливаться в Твери в пути между двумя столицами отпала. Резановская реконструкция, существенно ухудшившая памятник, не имела функционального смысла — здесь уже никто из значимых особ не останавливался, и дворец пустовал. Постепенно он стал использоваться как офис тверского губернатора. Это превращение кажется мне в известной мере символичным. Императорский дворец, откуда когда-то мечтали преобразовать Европу, превратился в провинциальную губернскую канцелярию. В этой трансформации выразилась судьба самой Твери — ее движение от интеллектуального и политического центра к повседневности провинциальной рутины.
Но ее хватило на еще один жест европейского уровня. В 1859 году Савва Васильевич Морозов основал Тверскую текстильную мануфактуру, и к 1915 году три поколения Морозовых создали так называемый Морозовский городок. По типологии это английский викторианский company town, вставленный между железной дорогой и рекой Тьмакой на окраине Твери. Городок включает около двадцати жилых казарм в четыре-пять этажей, а также больницу с родильным домом, ясли, школу, воскресную и торговую школы для взрослых (мужчин и женщин), богадельню, библиотеку, бани, театр и магазины — всего более пятидесяти зданий. В нем жило 14 тысяч человек (школа на тысячу детей). В 1900 году Морозовский городок получил Гран-при Всемирной выставки в Париже как образцовое жилье для рабочих.
Архитектура представляет собой утилитарное строительство в кирпичном стиле, выразительное прежде всего масштабом замысла, ощущением известной тесноты для Твери и подчеркнутой регулярностью. Впрочем, выделяется центральный корпус, возведенный Варварой Морозовой,— так называемый «Париж», проект Адольфа Эрихсона и Константина Терского (эффектная лестница вызывает ассоциации с замком Шамбор).
Савва Тимофеевич Морозов, внук Саввы Васильевича, в 1885 году отправился в Кембридж для изучения британского текстильного производства. Ближайшей аналогией Морозовскому городку является Солтейр (1851–1875), построенный фабрикантом Титусом Солтом и ныне включенный в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Сопоставление неожиданным образом проливает свет на программу городка. Социальная инфраструктура Морозова почти такая же, как в Солтейре: школы, больницы, приюты, театр — но интересно то, чего в нем нет. Нет церкви, и ее не снесли. Ее просто не было.
Английская система фабричной филантропии развивалась из церковных приходов. За ней стоит большая традиция: жизнь подобных поселений организована вокруг церковной общины, и именно из нее вырастают образовательные проекты, благотворительность, медицинская помощь, больницы. В Морозовском городке от этой программы остается разве что общество трезвости — и то довольно слабое. Здесь нет никакой связи с традиционным обществом. Причина проста: Морозовы были старообрядцами, РПЦ для них не была своей, у них не было прихода, вокруг которого можно было бы организовать социум. Да и вообще трудно представить себе превращение старообрядческой общины в фабричный рабочий коллектив численностью в 14 тыс. человек. Поэтому программа Морозовых была чисто рациональной, экономической — цель в том, чтобы удержать рабочих на фабрике через улучшение быта и условий труда (в приходе они удерживаются сами). Она напоминает то, что придумывал Роберт Оуэн, один из отцов утопического социализма, на своей фабрике в Нью-Ланарке,— он тоже, хотя и по другим резонам, очень плохо относился к англиканской церкви. Из-за этого сама структура Морозовского городка гораздо больше напоминает индустриальную утопию, чем ее английский прототип в Солтейре. Правда, собственность тут иная, чем у Оуэна: Морозовы не создавали кооператив, все принадлежит им, они благодетельствуют своим рабочим как некие старосты.
Но вот что симптоматично. У нас есть интересный документ — ранняя книга Бориса Полевого «Биография Пролетарки» — с нее, собственно, началась его литературная карьера, «Повесть о настоящем человеке» выйдет гораздо позже. Как литература это малозанимательно, но это свидетельство человека, выросшего в Морозовском городке — после революции его переименовали в Двор Пролетарки. И особенно показательно здесь опять-таки то, чего в книге нет. Полевой вообще не замечает уникальности места, в котором жил. Он не упоминает ни больницу, ни школу, ни библиотеку, ни театр, ни жилье с электричеством, водопроводом и канализацией (раньше, чем во всей Твери) — ничего из тех английских чудес прогресса, за которые Морозовы получили Гран-при в Париже. Его тема — даже не бедность быта, хотя он говорит о тесноте и вони. Его занимают тоскливые анекдоты из рабочей жизни. Даже революция 1905 года выглядит у него как скучная буза без героев, которая ничем не кончилась. В этом можно увидеть симптоматичный сюжет. Население Твери не замечает тех экспериментов, которые осуществляются над ним. Великие идеи проходят не через город, а как-то мимо него.
С 1860 по 1862 год вице-губернатором Твери был Михаил Салтыков-Щедрин. «История одного города» — это не повествование о Твери, хотя некоторые тверские реалии — например, город расположен на трех реках — в тексте присутствуют. Но для него это русский губернский город вообще. И мне кажется, что сама возможность превращения Твери в русский город вообще симптоматична: если убрать из Твери все конкретные детали, возникнет фантасмагорический город Глупов. Тема Салтыкова-Щедрина — это круги насилия власти над населением, она подвергает его абсурдным экспериментам, постоянно приводя на грань гибели, а оно не менее постоянно власть страстно любит и ждет от нее порки и податей.
Реалии истории русской власти представлены в тексте во множестве. Екатерина Великая появляется в «Истории шести градоначальниц» под именем Амалии Карловны Штокфиш, дебелой немки, и одновременно в рассказе о правлении Петра Фердыщенко, бывшего денщика князя Потемкина, а эпоха Екатерины Павловны — это правление градоначальника Беневоленского, под которым имеется в виду Сперанский. «История государства Российского» Карамзина — главный предмет пародирования Щедрина, от стиля, особенно во вступлении, до идеологии — история как развертывание морально-нравственного образа монарха. Но у них принципиально разное понимание истории: у Карамзина она линейна, а у Щедрина вертится по кругу «надежды — бедствия — репрессии — новые надежды». И дело даже не столько в этом. Карамзин пишет в логике «Хроник» Шекспира. Салтыков-Щедрин замысливает свой текст в жанре сатиры и гротеска, но в итоге приходит едва ли не к мифологическому роману.
Михаил Назаренко когда-то обосновал тезис о влиянии «Истории одного города» на Макондо Габриэля Гарсиа Маркеса, город из «Ста лет одиночества». Там действительно есть пересечения, в особенности апокалиптический конец городов, которые снесены с лица земли неким катаклизмом — ураган у Маркеса и таинственное «Оно» у Салтыкова-Щедрина. Михаил Эпштейн в своих исследованиях Маркеса увидел специфику латиноамериканского магического реализма в том, что здесь параллельно действуют два времени двух цивилизаций: история в европейском смысле и мифологическое время героев романа, смешанного индейского и испанского населения. У Салтыкова-Щедрина обыватели Глупова — существа мифологические, время ходит по кругу и получаются круги страданий, а власть живет в рационалистических проектах просвещения и бюрократии, которые превращаются в кровавый абсурд. Последняя глава романа — пришествие Угрюм-Бурчеева с его попыткой построить казарменный социализм по рецептам Сергея Нечаева — неожиданно рифмуется с Морозовским городком. «Русский город вообще» — это место, где обыватели живут в мифологии, а власть — в истории. «Оно», которое приходит у Салтыкова-Щедрина,— это революция, победа мифа над историей. Роман кончается словами: «История прекратила течение свое» — и в известной мере с Тверью именно это произошло.
Не то чтобы в советское время там совсем ничего не происходило — но ничего такого, что оставило бы по себе достойный след. Я не буду перечислять памятники советского времени: на мой взгляд, они малозанимательны, хотя иногда курьезны — как Дом Ворошиловских Стрелков на набережной Степана Разина, и у них есть поклонники и подлинные энтузиасты — особенно у Дворца пионеров, в проектировании интерьеров которого поучаствовал сам великий Иван Леонидов. Но я вернусь к генплану Колли.
Нужно иметь в виду специфику генпланов, которые создавались по постановлению СНК 1945 года. Несмотря на то, что в СССР существовал Госплан, реально власти не представляли себе, какое будущее ждет города после освобождения. Они не знали ни состав населения, ни его количество, ни то, какие заводы в городе расположат, какие энергетические мощности будут востребованы, какая транспортная система будет нужна, ни хотя бы порядок средств, которые страна может выделить на эту реконструкцию,— вообще ничего. В основном просто не представляли себе, а все, что представляли, тут же секретили. Поэтому это не имеет отношения к сегодняшнему градостроительству, поскольку единственным критерием качества генерального плана оказывалась красота, и прискорбное презрение к красоте, которое с тех пор принято считать качеством настоящего градостроителя,— тяжелое наследие той травмы. Способ работы с городом оказывался почти екатерининским — речь шла о создании эффектных картинок, которые могли бы порадовать партию, правительство и лично товарища Сталина,— только с той разницей, что воплощать это никто не собирался. Эти генпланы нигде не воплощались: как только власти определялись с тем, что будет в городе с хозяйственной и военной жизнью, красоту отправляли в мусорную корзину. Смысл этой практики мне не вполне понятен — к работе допускались только лучшие, заслуженные мастера — но красоту они рисовать умели.
Колли замыслил Тверь как систему торжественных площадей — Комсомольская, Предмостная (Мира), Гагарина, Круглая (ныне Капошвара), Новопромышленная (ныне Терешковой). Работал он, правда, только в мажоре. Площади соединялись широкими проспектами, что создавало эффектные виды. На Комсомольской площади было высотное здание со шпилем (облисполком), которое должно было стать новой высотной доминантой Твери. В принципе, способ организации ансамбля напоминал Рим папы Сикста V как его проектировал Доменико Фонтана. Город строился как театр, каждая из перспектив оказывалась сценой, которой можно было любоваться из партера проспекта. В городе они менялись, как у Пьетро Гонзага в театре декораций, который тот сделал для Николая Юсупова в Архангельском. Правда Колли нарисовав более эффектную барочную игрушку — в каждую сцену можно было войти, она превращалась в величественный ансамбль. При этом функциональное содержание проектируемых зданий никак не определялось — только фасады, пропилеи, арки, партеры и перспективы; зачем эти здания — непонятно. В Заволжье Колли спроектировал второе тверское трехлучие, развернутое в сторону Петербурга. Оно начиналось на площади у Речного вокзала, (эффектное довоенное здание, которое было утрачено). Эта часть его плана, за исключением трех лучей, прорисована гораздо менее подробно. Видимо, он все же чувствовал, что до этого руки уж точно не дойдут.
Притом что никаких сведений о населении города Колли нет (до войны в Калинине жило 200 тыс., а после освобождения осталось 16 тыс.), я бы оценил нарисованный им город в миллион-полтора. Могу ошибаться, но, очевидно, это была чистая утопия. И от нее ничего не осталось, за исключением одной детали. Как я понимаю, поскольку городская земля в СССР ничего не стоила, для площадей Колли где-то в городских документах оказалось зарезервировано место. Это место архитектурно никак не оформлено, но в городе тут и там появляются огромные транспортные развязки и какие-то бесформенные газоны. На них пытаются поместить малые архитектурные формы вроде поющего фонтана или наглядной агитации. Фонтан, поющий на пустыре,— довольно абсурдное зрелище, но это руина утопии. Понимание рождает если не уважение, то сочувствие.
Тверь — не провинция, а место неосуществленного центра, не периферия России, а ее альтернативная возможность. Из-за этого город и выглядит таким странным: в нем все время проектировали столицу, империю, утопию — а получалась губерния. Но все впереди. В 1839 году Владимир Одоевский написал роман «4338-й год: Петербургские письма». Люди там перемещаются на электролетах, герой летит и видит светящуюся реку огней, текущую в бесконечность. Это Москва и Петербург, слившиеся в один город. Поскольку два эти города — тезис и антитезис России, Европа и Азия, слияние — окончательный гармонический синтез. Очевидно, что центром мегаполиса будет Тверь. Так что еще какие-то 2312 лет, и все получится.
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.