Мне шестьдесят два, и я боялась этой блестящей коробочки больше, чем когда-то боялась первого экзамена. А она взяла и вернула мне Колю. Того самого, из лета семьдесят девятого.
Сын приехал в субботу, как обещал. С порога обнял, поцеловал в висок, поставил пакет на тумбочку и достал коробку. Блестящую, в плёнке, с яблочком на крышке.
– Мам, держи. С днём рождения. Заранее, чтобы успела освоить.
Я смотрела на эту коробку и чувствовала, как у меня холодеют пальцы. Шестьдесят два года я прожила без всякого смартфона. У меня была кнопочная Nokia, синяя, потёртая, с трещиной на экране. Она звонила, я отвечала. Иногда писала смс дочери, по две буквы в минуту, но писала же.
– Андрюш, ну зачем. Я же не разберусь.
– Разберёшься. Я тебе всё настрою. Будешь видеть внуков, фотографии смотреть, в Одноклассники зайдёшь.
Слово «Одноклассники» он произнёс так легко, будто это что-то само собой разумеющееся. А я подумала: какие одноклассники, господи, я их сорок лет не видела. Половины, наверное, уже и нет.
Андрей возился с телефоном часа три. Что-то нажимал, водил пальцем, бормотал под нос. Я сидела рядом, смотрела на его руки – большие, мужские, в мать. У меня такие же были в молодости, длинные пальцы. Сейчас уже не те, конечно. Сейчас они в крапинках, и кольцо обручальное болтается, хоть Витя ушёл уже восемь лет как.
– Вот смотри, мам. Это значок Одноклассников. Тыкаешь сюда пальцем. Один раз. Не два, не три. Один.
– Один, – повторила я.
– Логин я тебе вписал, пароль записал на бумажке, она в верхнем ящике комода. Если что – звони.
Он уехал вечером. А я осталась с этой штукой на столе. Она лежала и светилась тихим синим светом, как будто живая.
Первую неделю я её просто боялась. Включала, смотрела на экран, выключала. Один раз случайно нажала куда-то: она заорала на меня женским голосом: – Я вас не понимаю, повторите запрос. Я подскочила, чуть чашку не уронила. Кому я что должна повторять? С кем эта коробка разговаривает?
Позвонила соседке, Тамаре Ивановне. Она у нас продвинутая, у неё планшет и она в чатах сидит с внучкой.
– Тамар, зайди, а? У меня тут эта… техника.
Тамара пришла, в халате, с очками на верёвочке. Села рядом, взяла телефон, повертела.
– Лида, ну ты чего такая бледная. Это же почти те же кнопочки. Только без кнопочек.
– Вот именно. Где жать-то?
– Пальцем. Где видишь – туда и тыкай.
Я ткнула. Экран дёрнулся, всё уехало куда-то вбок, появились какие-то квадратики с буквами.
– Тамара, я её сломала.
– Да не сломала. Это клавиатура вылезла. Назад нажми. Вон стрелочка.
Я нажала на стрелочку. Появилась другая стрелочка. Я нажала на неё. Появился календарь.
– Я не туда…
– Лида, успокойся. Дыши.
Мы с ней сидели до вечера. Я записала на бумажке, как открывать Одноклассники, как выходить, как звонить сыну. Бумажка получилась длинная, в две страницы, моим круглым почерком, с подчеркиваниями красной ручкой.
На третий день я наконец сама зашла в эти Одноклассники. Палец дрожал. Открылась моя страничка – фотография, которую Андрей выбрал: я в синем платье, на даче, держу банку с малиной. И написано: Лидия Петровна, шестьдесят два года, город Воронеж.
И сразу же два сообщения. Я аж вспотела. Кому я понадобилась?
Одно от двоюродной сестры Гали, из Краснодара. Тридцать лет не виделись.
– Лидка! Ты в Одноклассниках! Не верю своим глазам!
Второе от какой-то Светы, я её не помню вообще.
– Привет, ты с какого года?
Я отвечала Гале двумя пальцами, минут сорок. Случайно отправила недописанное:
– Галя, я та.
И всё. Поняла, что отправила, ахнула, написала:
– Извини, не дописала. Я тут впервые. Эта штука меня не слушается.
Галя ответила сразу:
– Лидка, родная! Я тебя ищу полжизни!
Я заплакала. Сидела на кухне, у меня остыл чай, а я плакала и улыбалась одновременно. Голос Гали – не голос, буквы – будто из детства донёсся. Мы с ней лето в Анапе провели, у бабушки, в шестьдесят восьмом. Бегали босиком по горячему песку, ели абрикосы, потом нас тошнило, и бабушка нас ругала и обнимала по очереди.
К концу второй недели я уже умела ставить лайки. Сердечко это лайк, Тамара объяснила. Поначалу ставила всем подряд, потом сообразила, что не всё подряд лайкают. Кому-то нельзя – у них горе. Я научилась смотреть, прежде чем тыкать.
И вот тогда, через месяц примерно, я решила поискать одноклассников. Своих, настоящих. Школа номер пятнадцать, выпуск семьдесят девятого года.
Нашла группу. Зашла. Стала листать имена. Сердце стучало. Не то, чтоб как у девчонки, конечно, но тревожно. Будто открываешь старый альбом, и не знаешь, кого там увидишь.
И увидела.
Николай Семёнов.
Я смотрела на фотографию и не узнавала. И узнавала. Лицо чужое, седое, с короткой бородой, очки. А глаза – его. Узкие, прищуренные, с морщинками в углах. Я эти глаза помнила.
Коля Семёнов. Колька. Мой Колька, как я его называла одно лето. Семьдесят девятый год. Мне семнадцать, ему восемнадцать. Мы сидели на лавочке у его подъезда, и он мне говорил:
– Лид, ну ты подумай. Я отслужу и вернусь, поженимся. Ты только жди.
А я смеялась. Мне же семнадцать было. Какое замуж, я в институт хотела. Я ему сказала:
– Колька, я подумаю.
Его забрали осенью. Я писала ему в часть. Сначала часто. Потом реже. Потом мама заболела, в институт надо было поступать, и как-то всё затёрлось. Он вернулся через два года, а меня уже в Воронеже не было. Я в Москве училась. Мы не встретились. Так бывает.
А теперь он на фотографии. Стоит на каком-то берегу, в куртке, и улыбается в камеру.
Я сидела минут двадцать. Не дышала почти. Потом написала.
– Коля, здравствуй. Это Лида Карпова. Помнишь меня?
Отправила. И сразу испугалась. Что я делаю. Зачем. Что я ему скажу. Может, у него жена, дети, внуки. Может, он меня и не помнит. Сорок четыре года прошло.
Закрыла телефон. Ушла мыть посуду. Руки тряслись, чуть тарелку не уронила.
Через час подошла. Тыкнула. Открыла.
Ответ.
– Лида. Лидочка. Я думал, ты мне снишься. Где ты?
Я села на табуретку. Прямо на кухне, посреди недомытой посуды.
Мы переписывались до двух часов ночи. Я печатала медленно, двумя пальцами, и всё боялась нажать не туда. Он писал быстро. Оказалось – он в Ярославле живёт. Жена нет уже шесть лет. Двое детей, четверо внуков. Работал инженером, сейчас на пенсии, рыбачит, читает.
– А ты? – спрашивал он.
– А я в Воронеже. Без мужа восемь лет. Сын в Москве, дочь в Питере. Я одна. Внуки приезжают летом.
– Лид, а ты замуж за меня тогда так и не пошла.
– Колька, я подумала и не пошла.
– А сейчас подумай ещё раз.
Я смотрела на эту строчку и смеялась. И плакала. Тыкала пальцем в смайлики – не туда. Послала ему какую-то рожицу с языком, потом извинялась, отправляла другую, отправилось три подряд.
– Лид, ты чего там балуешься, – написал он.
– Колька, я с этой техникой воюю. У меня палец не слушается.
– Так я приеду. Покажу тебе, как пальцем тыкать.
Я отложила телефон. Встала. Прошлась по комнате. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя – седая, в халате, под глазами круги. Какой замуж, господи. Какие пальцы.
Но в груди что-то билось так, как давно не билось. Не как в семнадцать, конечно. По-другому. Тише, но глубже. Как будто кто-то постучал в дверь, в которую сорок четыре года никто не стучал.
Приехал через две недели. На поезде, с пересадкой. Я ждала на вокзале, в своём синем пальто, с букетом гвоздик. Гвоздики мужчинам не дарят, но я растерялась в магазине.
Он вышел из вагона. Высокий, сутулый чуть, с маленьким чемоданом. Седой, как на фотографии. Увидел меня, остановился. Поставил чемодан. Постоял.
Подошёл.
– Лидочка.
– Колька.
Мы стояли посреди перрона, и люди обходили нас, и кто-то толкнул меня в плечо, а я даже не повернулась. Он взял гвоздики из моих рук. Усмехнулся.
– Ты мне цветы принесла?
– Я растерялась.
– А я тебе тоже принёс.
Достал из пакета. Розы. Три штуки. Помятые с дороги.
Мы пошли ко мне домой. Шли медленно, я под руку его взяла, и так странно было: чужая рука, и не чужая. Будто всё это уже было когда-то, и просто очень давно перерыв.
Дома я поставила чайник. Достала пироги. С утра пекла, с капустой и с яблоками. Он сел за стол, оглядел кухню.
– Хорошо у тебя.
– Старая квартира, Коль. Витя ремонт делал, давно ещё.
– А мне нравится.
Мы пили чай до позднего вечера. Он рассказывал про Ярославль, про сына-инженера, про внучку, которая учится на врача. Я рассказывала про своих. Потом замолчали. Сидели и смотрели друг на друга через стол.
– Лид. Я ведь тебя всё это время помнил.
– И я тебя, Коль. Просто забыла, что помню.
Он засмеялся. У него смех был тот же. Глуховатый, с придыханием. Я этот смех узнала бы в любой толпе.
Остался на неделю. Мы гуляли по Воронежу. Он ни разу здесь не был. Я ему показывала свой город – парк, набережную, мост через водохранилище. Он держал меня за руку, и я опять чувствовала себя странно. Не молодой, нет. Но как будто чуть-чуть собой прежней.
Перед отъездом он сел и сказал:
– Лида. Я не буду тебя торопить. Но я приеду ещё. И ещё. И, может быть, мы что-нибудь придумаем. Я не хочу больше сорок лет ждать.
– Колька, я тоже не хочу.
Он уехал. Я проводила. Вернулась домой, налила чай, открыла смартфон. Тот самый, синий, страшный, от которого я первую неделю шарахалась. Открыла Одноклассники. Там сообщение от него:
– Доехал. Лидочка, спасибо тебе.
Я ответила. Двумя пальцами, медленно, но уже не так медленно, как раньше.
– И тебе спасибо, Колька. И сыну моему. И этой коробке твоей блестящей.
Поставила сердечко. Не случайно. Специально. Один раз, как Андрюша учил.
Сижу теперь и думаю: вот ведь штука какая. Боялась её, как огня. А она мне жизнь вернула. Не молодость, нет. Жизнь.
И знаешь, что я тебе скажу. Если тебе сын или дочь подарили эту коробочку, и она у тебя лежит, и ты её боишься – не бойся. Включи. Потыкай пальцем. Ошибись пять раз, десять, двадцать. Ничего не сломается. А вдруг там, в этой блестящей штуке, кто-то ждёт тебя. Сорок четыре года. Со своими помятыми розами.
Я вот не ждала. А он ждал.