Анна привыкла держать всё под контролем — каждая копейка в их семейном бюджете была расписана на месяцы вперёд, и спонтанные траты не вписывались в эту стройную систему. Ипотека забирала почти половину зарплаты бухгалтера, и Анна давно смирилась с этой ношей, считая её неизбежной платой за собственное жильё. Но когда они с Игорем три года назад подписывали договор в банке, она ещё не догадывалась, что самым непредсказуемым обстоятельством окажется не скачок ключевой ставки, а человек по имени Валентина Петровна — её свекровь.
Валентина Петровна растила сына одна, без мужа, и это накладывало отпечаток на всю её жизнь. Она работала упаковщицей на кондитерской фабрике, где приходилось таскать тяжёлые ящики и постоянно экономить буквально на всём, чтобы вытянуть Игоря. И когда сын в тридцать пять лет привёл в их небольшую квартирку жену, она восприняла это событие как личную катастрофу, крушение того мира, где она была единственной хозяйкой. К тому же у неё имелся весомый козырь: первоначальный взнос за их двухкомнатную квартиру на улице Юбилейной — двести тысяч рублей — она выложила из денег, вырученных после продажи дачи. С юридической точки зрения это был подарок, но Валентина Петровна рассуждала иначе и не упускала случая напомнить: «Без меня вы бы ничего не взяли, так что считайте, что я вам жизнь устроила».
Первые полгода свекровь появлялась в их съёмной однушке без предупреждения, словно имела на это полное право. Она просто открывала дверь своим ключом — Игорь дал его на время отпуска, когда они уезжали на море, а потом постеснялся попросить его обратно, не желая обижать мать.
— Спите, спите, деточки, — громко провозглашала Валентина Петровна с порога, пока Анна вскакивала, как ошпаренная. — Я сама здесь всё приберу, не переломится. Вы отдыхайте, вам силы нужны.
Анна вылетала в коридор в старой футболке — красная со сна и от стыда. А свекровь уже гремела ведром на кухне и тяжело выдыхала с укоризной, чтобы все слышали:
— Я же вижу — пыль везде, везде грязь. Игорь мой в чистоте рос, я его приучила к порядку. Ему грязным воздухом дышать вредно, у него в детстве бронхит был, чуть не задохнулся один раз.
Потом в их жизнь вошли борщи. Свекровь привозила свои кастрюли, ставила их на плиту рядом с ужином, который приготовила Анна, и ничуть не смущалась.
— Игорь мой только наваристый суп любит, густой, чтобы ложка стояла, — объясняла она, помешивая своё варево. — А у тебя, Аня, водичка пустоватая, прозрачная почти. Ничего, не переживай, научишься со временем. Годам к пятидесяти все бабы готовить начинают, если муж раньше не сбежит от такой стряпни.
Анна терпела год. Потом ещё один. Игорь пытался смягчать конфликты, говорил матери: «Ну мам, Аня же вкусно готовит, тебе просто не нравится». Валентина Петровна кивала с печальным достоинством, будто принимала тяжёлую правду: «Ешь, сыночек, раз жена старалась, надо давиться, хотя для желудка тяжеловато, конечно».
Когда они наконец оформили ипотеку и переехали в собственную квартиру, Анна спокойно, но твёрдо сказала мужу:
— Забери у матери ключи. Или я сама с ней поговорю, но тогда не ручаюсь за последствия.
Игорь оправдывался три недели, находил сотни причин, почему нельзя этого сделать. Но потом всё же забрал. Разговор вышел тяжёлым: Валентина Петровна плакала, жаловалась соседке по лестничной клетке Любови Ивановне, что невестка выживает её из жизни сына, что она теперь никому не нужна. Правда, с той соседкой они вскоре рассорились — Любовь Ивановна узнала, что Валентина Петровна тайком нажаловалась участковому на её незаконную перепланировку, и женщины перестали разговаривать совсем. Наступило холодное перемирие: Игорь ездил к матери по воскресеньям один, и Анна в это время спокойно спала до обеда или занималась отчётностью за прошлый квартал, наслаждаясь тишиной.
Так прошло два года.
А потом Валентину Петровну увезли на скорой — гипертонический криз. Игорь места себе не находил, метался по квартире, постоянно звонил в больницу. Анна поехала с ним в палату не столько из любви к свекрови, сколько потому, что понимала: муж просто не выдержит один, сорвётся.
В палате свекровь выглядела ужасно — бледная, под глазами залегли синие тени, губы потрескались. Она слабо повернула голову на подушке и заговорила голосом, которого Анна никогда раньше не слышала: тихим, просящим, почти детским.
— Аня, прости ты меня, дуру старую, — прошептала Валентина Петровна, и в её глазах блеснули слёзы. — Лежу тут и думаю: помру ведь скоро. А вы на меня обиду держите, и я вас мучила. Игорь разрывается между нами, это же видно. Прости меня, дочка, пожалуйста.
Анна растерялась настолько, что не нашлась с ответом. Она неуверенно погладила свекровь по плечу, не зная, что сказать. Валентина Петровна всхлипнула, прикрыла глаза и вскоре, казалось, задремала.
На выписке молодой невролог из частной клиники — Игорь настоял на платном обследовании, решив не экономить на матери — строгим тоном объяснил: нужен постоянный уход, никаких волнений, тяжестей не поднимать, строгая диета, таблетки строго по часам. Без присмотра оставлять нельзя.
Вечером, вернувшись домой, Анна долго сидела на кухне, глядя в чашку с давно остывшим чаем. Она не хотела переезжать к свекрови — после двух лет унижений, после всех тех унизительных слов и взглядов она не хотела даже видеть эту женщину. Но Игорь ходил по квартире, как побитый пёс, каждые пять минут проверял телефон — а вдруг маме стало хуже, вдруг что-то случилось. И Анна сама от себя не ожидала, что произнесёт вслух эти слова:
— Переедем к ней на пару недель. Не бросать же её совсем.
Она сказала это не потому, что вдруг стала доброй и великодушной. Просто ей вдруг стало стыдно за все прошлые ссоры, за то, что она отобрала ключи, за то, что радовалась воскресеньям без свекрови. А ещё в глубине души подумала: вот сейчас она будет хорошей, правильной невесткой, будет заботиться о больной старухе, и Валентина Петровна наконец от неё отстанет, оставит их в покое.
Игорь сжал её руку, и его глаза блестели от благодарности:
— Ты у меня золото, Аня. Настоящее золото. Я этого не забуду.
---
Первые три дня Валентина Петровна вела себя тихо, как мышка. Благодарила за каждый стакан воды, за каждую таблетку, называла невестку «Анечкой», и в её голосе не было и следа прежней язвительности. Игорь сиял от счастья, видя, как его жена и мать наконец-то ладят.
Но к концу недели тон начал потихоньку меняться.
— Аня, а ты окна на кухне мыла? — спросила свекровь, кутаясь в пуховую шаль поверх больничного халата. Сидела она на кухонном стуле, потому что «в кровати поясницу ломит, там матрас плохой».
— Мыла, — ответила Анна, заканчивая мыть посуду. — В среду мыла, специально выделила время.
— Да? А дует оттуда так, будто щели с палец. Игорек!
Крик прозвучал на удивление звонко и бодро — совсем не по-больничному.
— Заклей окна немедленно, мать простудится! — приказала Валентина Петровна. — У меня спину от этого сквозняка схватило, не могу сидеть.
Игорь покорно пошёл искать скотч. Анна промолчала, только сжала губы.
В субботу начались придирки к еде. Валентина Петровна отодвинула от себя тарелку с овощным супом, поморщилась.
— Горчит, — заявила она. — Ты зажарку пережгла, Аня? Не умеешь готовить, так хоть по рецепту делай.
— Там только морковь и лук, — спокойно объяснила Анна. — Я их вообще не жарила, просто припустила на воде. Вам же диету назначили, врач сказал ничего жирного нельзя.
— Игорь всегда жаловался на изжогу от твоей стряпни, — вздохнула свекровь, качая головой. — Просто раньше он молчал, не хотел тебя обижать.
Анна открыла рот, чтобы возразить, но Валентина Петровна уже продолжила, сокрушённо вздыхая:
— Ну ладно, поем хлеба простого. Мне много не надо. Я уже отжила своё, нечего меня жалеть. Поест и умру, всё лучше, чем вас мучить.
Игорь переводил взгляд с матери на жену, не зная, кому верить.
— Ань, ну ты повнимательнее, пожалуйста, — попросил он. — Ей нельзя нервничать, врач же предупреждал.
— Я готовлю по списку от врача, — тихо сказала Анна, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я ничего не нарушаю.
— Не заводись, — попросил Игорь. — Мама и так еле ходит, ей тяжело.
Анна сжала челюсти, промолчала и ушла в комнату, чтобы не наговорить лишнего.
С каждым днём немощь свекрови становилась какой-то избирательной. Валентина Петровна не могла дойти до чайника — зато умудрилась переложить все рубашки Игоря в шкафу по цветам, от темных к светлым.
— Анечка, я там твои вещи разобрала, пока ты на работе была, — сказала она с лёгкой укоризной. — А то ты их в кучу свалила, всё перемешалось. Ему же на работу в приличном виде ходить, перед людьми стыдно.
— Вы говорили, что вам вставать тяжело и вы не можете даже до туалета дойти, — заметила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ради сына я и сквозь любую боль встану, — парировала свекровь. — Вам, молодым, этого не понять. Что такое материнская любовь, вы узнаете только когда сами родите, да и то не факт.
В понедельник вечером случился первый серьёзный разговор. Анна вернулась с работы уставшая до предела — в фирме закрывался отчёт за полугодие, и она провела за компьютером почти двенадцать часов. Игорь встретил её в прихожей с мрачным лицом, даже не поцеловал.
— Ты почему маме таблетки утром не дала? — спросил он с ходу, без приветствия.
— Дала, — ответила Анна, ставя сумку с ноутбуком на пол. — Синюю и белую, после завтрака. Она при мне их выпила, я сама видела.
— Она говорит, что ты просто поставила стакан и ушла, а таблетки она потом под столом нашла, — Игорь говорил жёстко, не глядя на жену. — У неё опять давление скакало, еле сбили. Хорошо, я вовремя давление померил.
— Игорь, я ей в руку их положила, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла Анна. — И подождала, пока она запьёт. Я сама держала стакан, пока она пила.
— Зачем ей врать? — Он повысил голос, и Анна увидела, как напряглись его скулы. — Человек после криза, понимаешь? А ты свои старые обиды вымещаешь, мстишь за те ключи.
Из комнаты донёсся надломленный, дрожащий стон:
— Игорек, не ругайтесь из-за меня, пожалуйста... Я сама, наверное, виновата. Уронила, руки-то дрожат старческие. Пусть Аня не злится, я потерплю.
Анна посмотрела на мужа долгим взглядом. Спорить было бесполезно — она это поняла сразу. Он не поверит, он уже выбрал сторону.
Она молча прошла в комнату, легла на кровать и уставилась в потолок, чувствуя, как внутри поднимается огромная, тяжёлая волна обиды.
---
Во вторник у неё заболела голова, а потом заломило спину так, что трудно было разогнуться. К обеду поднялась температура, и начальница, мельком взглянув на её лицо, сказала: «Анна Сергеевна, поезжайте домой. Завтра сдадите остатки, не умирайте на работе».
В два часа дня Анна уже подходила к дому свекрови — панельной пятиэтажке на окраине, где в подъезде пахло кошками и старыми коврами, пропитанными застарелым табачным дымом. Ключ у неё был свой: Валентина Петровна месяц назад сама дала его «на всякий случай», когда Анна отвозила продукты.
В прихожей она услышала голоса. Из кухни доносился чей-то разговор, и второй голос показался ей смутно знакомым. Анна хотела тихо пройти в зал, где они с Игорем спали на раскладушке, и прилечь, но замерла у двери.
Голос свекрови звучал бодро, звонко, с хрипотцой — совсем не так, как в присутствии сына или невестки. В нём не было и следа слабости или болезни.
— Да ты что, Люба! Какое давление? — говорила Валентина Петровна. — Ну, поднялось немного, сто тридцать на девяносто. С кем не бывает в нашем возрасте. А я врачу приплатила, чтобы он Игорьку жути нагнал, понимаешь?
— Да ладно? — ахнула Любовь Ивановна, и Анна узнала соседку по голосу — ту самую, с которой свекровь рассорилась из-за перепланировки. — Галка, ты с ума сошла? Шутки у тебя?
— А что такого? — хмыкнула Валентина Петровна. — Сказала ему: напишите, мол, что уход нужен постоянный, что без помощников не справится. А то сын бросил, женился, живёт своей жизнью. Врач тот — молодой ещё, ему деньги не лишние. За пять тысяч такую справку накатал — закачаешься. Красиво же вышло, правда?
— А слёзы твои в больнице? Я же сама видела, как ты плакала, как прощения просила.
— А что слёзы? — Валентина Петровна засмеялась — довольно, самодовольно. — Зато смотри, как всё удачно получилось. Фифа эта, Анька, теперь вокруг меня скачет. Готовит, полы моет, унижается. И Игорёк мой всегда при мне, каждый день. Как раньше.
— Так они ж съедут скоро, — неуверенно сказала Любовь Ивановна. — У них своя квартира есть, зачем им у тебя сидеть?
— Ой, не смеши меня, — отмахнулась свекровь. — Я всё давно продумала. Я Игорьку каждый вечер на мозги капаю, капельку за капелькой. То она не так посмотрела, то таблетку не ту дала, то суп пересолила. Тихонечко, со слезой, как я умею. А он уже рычит на неё, уже скандалит. Ещё неделя — и сам её выставит отсюда, не я, а он.
— А с квартирой как? У них же ипотека, общая.
— Ничего, пусть проваливает в свою съёмную конуру, откуда пришла, — жёстко сказала Валентина Петровна. — Квартиру продадут, деньги поделят, Игорь свою половину получит. Зато он при матери останется, как и должен быть. Думаешь, я ради неё стараюсь, унижаюсь тут, притворяюсь больной? Я сына спасаю, понятно? От неё спасаю.
Анна стояла в полутьме коридора, прислонившись к стене. Жар отступил куда-то, стало очень холодно, будто в груди образовалась пустота. Она хотела развернуться и уйти, хлопнуть дверью, разбить эту идиллию — но ноги не слушались, словно приросли к полу. А потом она подумала: если она уйдёт сейчас, то ничего не докажет. Игорь не поверит, скажет: «Тебе показалось, мама больна, не выдумывай». Или хуже: «Ты специально её оговариваешь, чтобы выжить».
Она глубоко вздохнула, поправила воротник пальто и шагнула на кухню.
Валентина Петровна сидела во главе стола. Румяная, без шали, в чистой кофте. Перед ней стояла тарелка с пышными пирожками — с мясом, судя по запаху, и с картошкой. Крепкий чай в большой кружке, расписной.
Увидев невестку, свекровь подавилась воздухом — поперхнулась и закашлялась. Любовь Ивановна дёрнулась так, что чашка звякнула о блюдце, и лицо у неё вытянулось от испуга.
— Чайку, Любовь Ивановна? — ровным, спокойным голосом спросила Анна. — Пирожками угощаетесь?
— Анечка... Ты чего так рано? — Голос Валентины Петровны в один миг стал слабым, дребезжащим, она приложила руку к груди и заохала. — Ой... что-то кольнуло... Сердце... Прямо кольнуло, сейчас упаду...
— Не надо, — сказала Анна, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я всё слышала. И про врача слышала. И про таблетки. И про ваши планы на квартиру. Каждое слово.
Свекровь открыла рот, потом закрыла. Лицо её пошло красными пятнами — сначала щёки, потом лоб, потом шея. Любовь Ивановна засуетилась, начала бочком выбираться из-за стола, прижимая к себе сумку.
— Я пойду... У меня молоко на плите, убежит.
— Подождите, — сказала Анна, даже не поворачивая головы. — Ещё успеете к своему молоку.
Но соседка уже юркнула в прихожую, на ходу натягивая пальто. Входная дверь хлопнула, и наступила тишина — тяжёлая, напряжённая.
Валентина Петровна больше не хваталась за сердце и не охала. Она выпрямилась на стуле, уперев руки в бока, и в глазах её не было и тени слабости — только злость, холодная и расчётливая.
— Ну и что ты сделаешь? — спросила она, почти выплюнула эти слова. — Игорьку побежишь жаловаться, да? Он тебе не поверит. Я мать, поняла? Я ему скажу, что ты всё выдумала. Скажу, что ты на меня с кулаками кинулась, что ты меня ударить хотела. Он меня выберет, ясно тебе? Мать у него одна.
— Я никуда не побегу, — ответила Анна. — Не бойтесь, бегать не собираюсь.
Она подошла к столу ближе. Руки у неё дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы свекровь не заметила. Взяла один пирожок с мясом, откусила, с трудом прожевала и с отвращением бросила обратно в тарелку — прямо в сметану, демонстрируя, чего стоит её похвала.
— Вкусно, — сказала она спокойно. — С мясом, свежие. А мне говорили, вам жирное нельзя, вам диету строгую прописали.
— Вы сейчас собираете вещи, Валентина Петровна.
— Что? — Свекровь вытаращила глаза.
— Мы с Игорем уезжаем к себе сегодня, — сказала Анна. — Сиделку будете нанимать сами, со своей пенсии. Или с той пятёрки, что врачу заплатили. Я больше не ваша нянька и не прислуга, и играть в добрую невестку я устала.
Она развернулась и пошла в комнату. Легла на диван поверх покрывала — голова раскалывалась так, что перед глазами плыли круги, к горлу подкатывала тошнота. Она закрыла глаза и пролежала так минут десять, а потом, не сдержавшись, заплакала. Тихо, беззвучно, уткнувшись в подушку, чтобы не было слышно с кухни. Плакала от обиды, от температуры, от того, что сама поверила в эту ложь — поверила, что больная, одинокая старуха может искренне раскаяться и попросить прощения.
Свекровь в комнату не заходила. Только гремела посудой на кухне и что-то бормотала себе под нос.
---
Игорь приехал через сорок минут. Он забежал в комнату, увидел жену — она медленно села на диване — и замер на пороге. Щёки у Анны были красные, опухшие, глаза припухли от слёз.
— Что случилось? — крикнул он с порога. — Маме хуже? Аня!
— Маме отлично, — ответила Анна, вытирая лицо ладонью. — Иди на кухню, она тебе сама всё расскажет. У неё сегодня просто замечательный день.
Игорь растерянно переводил взгляд с жены на дверь кухни, не зная, к кому подойти первым. Но с кухни уже донёсся звонкий, плачущий голос матери:
— Сыночек! Она меня выгоняет! Жена твоя! Сказала, чтобы я сдохла тут одна, чтобы я проваливала! Господи, за что мне это на старости лет, за что такие муки...
— Мам, успокойся, — Игорь метался между кухней и комнатой. — Какое выгоняет? Что вообще происходит?
Он повернулся к Анне, повысил голос:
— Аня! Иди сюда, объясни!
Анна подошла к дверному проёму, прислонилась плечом к косяку — голова кружилась, и каждое движение давалось с трудом.
— Спроси у неё про врача, — сказала она спокойно, глядя мужу прямо в глаза. — Про пять тысяч, которые она ему заплатила за липовую справку. И про таблетки спроси — почему она их под стол бросает, а потом говорит, что я не даю.
— Врёт! Всё врёт, змея подколодная! — закричала Валентина Петровна из кухни. — Я больная женщина, я после криза еле хожу! А она хочет нас разлучить, хочет меня из жизни сына вычеркнуть!
— Позвони Любови Ивановне, — сказала Анна, не меняя тона. — Она полчаса назад отсюда ушла. Пирожки с мясом ела, чай пила. Спроси у неё, о чём вы тут разговаривали, когда меня не было.
Игорь посмотрел на кухонный стол. Тарелка с пирожками, надкусанный один, второй — в сметане. Две кружки с чаем, заварка уже остыла. Пара чистых тарелок, ложки.
— Мам, это правда? — спросил он тихо, и в голосе его впервые прозвучало сомнение.
— Какая правда?! — взвизгнула Валентина Петровна. — Ты своей жене веришь больше, чем родной матери? Ты в своём уме?
— Я никому не верю, — ответил Игорь устало. — Я просто спрашиваю. Скажи мне прямо: ты подкупила врача? Ты врала про таблетки?
Он достал телефон и начал листать контакты. Валентина Петровна попыталась выхватить у него трубку, замахала руками:
— Не смей ей звонить! Она мне не подруга, она чужая! Она из зависти всё наговорит, она меня не любит!
Игорь отстранился, нашёл номер Любови Ивановны в записной книжке, нажал вызов и включил громкую связь.
В трубке долго шли гудки — раз, второй, третий. Потом щелчок, и виноватый, неуверенный голос соседки ответил:
— Алло? Слушаю.
— Любовь Ивановна, здравствуйте. Это Игорь, — сказал он жёстко.
— Здравствуй, Игорек, — голос соседки звучал так, будто она провинилась и знала об этом. — Ты извини, я, наверное, не вовремя... Я уже ушла.
— Вы сегодня заходили к нам? — перебил Игорь. — К маме заходили?
Пауза затянулась на несколько секунд. Потом Любовь Ивановна выдохнула:
— Заходила, сынок. Заходила, да. Чай пили, разговаривали.
— Мама правда подкупила врача? — спросил Игорь, и в голосе его прорезалась горечь. — Правда, что справка липовая?
Тишина в трубке стала ещё тяжелее. Игорь посмотрел на экран — не сбросили ли.
— Правда, — наконец выдохнула Любовь Ивановна, и в голосе её слышалась горечь. — Она сама мне всё рассказала. И про врача, и про таблетки — что врала на Аню, что сама их выбрасывала. Я её отговаривала, Игорь, честное слово. Говорила: так нельзя, грех это, совесть потерять. А она... ты знаешь мать. Она своё всегда получит, она упёртая.
Игорь сбросил вызов, не попрощавшись. Медленно опустил телефон на кухонный стол, повернулся к матери.
Валентина Петровна стояла посреди кухни, уперев руки в бока. Красная, злая, тяжело дышала. Ни шали, ни слабости, ни отдышки — здоровая, крепкая женщина, которая только что потеряла последний козырь в этой игре.
— Ну и что? — выкрикнула она, вскидывая подбородок. — Да, подстроила! Да, заплатила! Потому что ты слепой, потому что ты ничего не видишь! Она тебе на шею села, она тебя из-под меня вытащила! Я тебя от неё спасти хотела!
— Мам... — Игорь провёл рукой по лицу, и Анна увидела, как у него задрожали пальцы. — Ты понимаешь, что ты сделала? Понимаешь вообще?
Он повернулся к Анне, посмотрел на неё — и в глазах его была такая боль, что Анна на мгновение пожалела его.
— Я из-за тебя… я на неё кричал, — сказал он матери глухо. — Я ей про таблетки, я ей про врача... А она правду говорила. Всю правду.
— А ты бы на моём месте что сделал? — Голос свекрови дрогнул, но не от слабости — от злости, от отчаяния. — Ты бы позволил какой-то бабе отобрать у тебя сына? Она бы тебя от меня оторвала, я знаю! Я одна тебя растила, ночей не спала, с работы таскала, на себе всё тащила! А эта пришла — и всё забрала!
— Она моя жена, — тихо сказал Игорь.
— И что? — Валентина Петровна заплакала — по-настоящему, без притворства и театральности. По щекам её текли слёзы, она вытирала их дрожащими руками. — Я для тебя кто теперь? Чужая? Враг? Я тебя родила, я тебя выходила, а ты...
Игорь молчал долгую минуту. Потом сказал очень тихо, почти шёпотом:
— Собирайся, Аня. Мы едем домой.
— Игорь! — крикнула мать, и в голосе её прозвучала настоящая паника.
— Сиделку я найму, — продолжил Игорь, не глядя на мать. — Через агентство. Оплачивать буду я, из своих денег. Но в моём доме ты больше не появишься, поняла? Ни с кастрюлями, ни с проверками, ни с врачами этими.
Он взял Анну за руку — она не сопротивлялась — и потянул к выходу в прихожую. Анна на ходу схватила свою сумку с ноутбуком, пальто с вешалки, даже не застегнула.
Когда они уже выходили в подъезд, из квартиры донёсся громкий, надрывный крик матери:
— Пожалеешь! Ты ещё пожалеешь, сынок!
Игорь дёрнул плечом, но не обернулся. Только сильнее сжал Аннину руку.
---
Прошёл месяц.
В их двухкомнатной квартире на Юбилейной было неспокойно, но тихо — тишина, в которой было слышно, как тикает кухонный таймер. Сиделку нашли через агентство. Женщина лет пятидесяти, бывшая медсестра, приходила к Валентине Петровне три раза в неделю. Игорь платил из своей зарплаты менеджера по продажам, и Анна видела, как с каждым банковским переводом у мужа портилось настроение, как он становился молчаливее и угрюмее.
Свекровь звонила. Сначала каждый день — жаловалась, что сиделка ворует продукты, что у неё опять давление, что она умрёт, а сын даже не приедет попрощаться. Игорь слушал, хмурился, иногда отвечал: «Мама, ты здорова, мы это уже проверяли. С сиделкой разберусь, не переживай». Потом звонки стали реже — раз в два дня, потом два раза в неделю.
Анна не спрашивала, о чём они говорят. Но однажды ночью она проснулась от того, что Игорь шептал в коридоре по телефону. Она не разобрала слов, только интонацию — усталую, примирительную, почти виноватую.
Утром, когда Игорь ушёл на работу, Анна села заполнять квитанцию по ипотеке. Открыла интернет-банк и на мгновение замерла: в истории платежей появился новый перевод. Игорь перевёл матери десять тысяч рублей — с пометкой «на лекарства». Сверху, в комментарии, было написано: «Прости, мам. Я не хотел тебя обижать».
Анна закрыла вкладку, выключила компьютер и пошла варить кофе.
Она не стала устраивать скандал. Не потому, что простила свекровь — нет, обида всё ещё жила где-то глубоко внутри и не собиралась уходить. А потому, что вдруг поняла одну простую, тяжёлую вещь: эту войну нельзя выиграть окончательно. Нельзя поставить точку и забыть. Валентина Петровна всегда будет рядом — в телефонных звонках по вечерам, в тайных переводах денег, в том, как Игорь иногда подолгу замирает у окна по воскресеньям, глядя в сторону материнского дома.
Она варила суп. Игорь уплетал его за обе щеки и просил добавки, хвалил, целовал в макушку.
Но Анна больше не верила, что худой мир лучше доброй ссоры. Она просто устала воевать — устала доказывать, устала бороться за мужа, который навсегда останется разорванным между двумя женщинами. И пока это работало. Пока хватало сил просто молчать и варить суп.