Я перебираю старые гравюры с видами Мадрида и Петербурга, и не даёт мне покоя одна мысль. Два города, два климата, два народа, а лучшими постройками оба обязаны одному человеку. Испания его не удержала. Россия не отпустила… Звали его длинно, по-кастильски: Августин Хосе Педро дель Кармен Доминго де Бетанкур и Молина. В России сократили без церемоний – Августин Августинович.
Был он росту высокого, сухощав, лицом смугл – южная кровь не выцветает и под северным небом. Парики недолюбливал, орденами не звенел, зато циркуль носил при себе всегда, как иной вельможа табакерку.
Родился в 1758 году на Тенерифе – остров Канарский, виноградники, океан до самого горизонта. Юношей уехал в Мадрид, оттуда в Париж, учиться наукам, которых в Испании тогда почти не водилось. Ум имел ясный, геометрический, сердце же горячее (сочетание редкое, а для владельца и утомительное). Инженер от бога – такие рождаются раз в столетие.
Семья прочила ему шпагу или сутану. Вышло иначе – двадцати пяти лет от роду молодой Бетанкур одним из первых в Испании поднял в небо воздушный шар, и мадридская публика, сбежавшаяся глазеть на полотняное чудо, ахала, крестилась и не подозревала, что перед нею не фокусник, а будущий строитель целой империи. Сам же он уже листал чертежи паровых машин… Машины – вот что занимало его сильнее всего на свете!
История с машиной Уатта стоит отдельного рассказа. Англичане берегли своё изобретение пуще короны: иностранцев на заводы не пускали, чертежей не показывали. Бетанкуру удалось мельком увидеть машину двойного действия – единственный раз, издали, без объяснений. Вернувшись в Париж, он сел за стол и восстановил её устройство по памяти до последнего золотника!
Французские академики только разводили руками. Каково, а?
В Мадриде он собрал первый в Европе кабинет машин: модели мостов, шлюзов, водяных колёс – всё, что умела тогда строить Европа. Оптический телеграф от столицы до Кадиса строил тоже он. Казалось бы, живи и строй! Но при дворе короля Карлоса правил не король, а фаворит Годой, и дельным людям при таком порядке становилось душно… Жалованье платили похвалами, а проекты тонули в канцеляриях. Бетанкур подождал-подождал и попросил паспорт.
Ехал он, в сущности, не в Россию, ехал из Испании. Это разные вещи, читатель. В Париже его догнало письмо: император Александр I зовёт на службу иностранных инженеров, обещает чины и дело. Чины испанца волновали мало. Дело волновало очень.
В 1808 году Бетанкур был представлен Александру I в Эрфурте. Государь умел очаровывать: полчаса беседы – и гость зачислен в свиту генерал-майором. В том же году инженер прибыл в Петербург.
— Чем прикажете заняться прежде? — спросил испанец.
— Всем, генерал, — улыбнулся император. — Всего у нас много, порядка мало…
— Порядок я умею, ваше величество.
По гостиным шипели: чужак, папист, выскочка! Бетанкур по-русски не знал тогда ни слова и, может быть, оттого шипение его не задевало.
А дальше началось то, во что трудно поверить. За пятнадцать лет один человек успел столько, сколько иному ведомству не успеть и за полвека. В Петербурге он устроил Институт инженеров путей сообщения и сам его возглавил – России надлежит растить своих строителей, а не выписывать чужих.
Лекции читались по-французски, и Бетанкур выписал из Парижа молодых математиков Ламе и Клапейрона, будущих знаменитостей. В аудиториях, где ещё пахло свежей краской, сидели первые воспитанники, и каждый из них, сам того не ведая, был уже мостом от страны телег и просёлков к стране железных дорог, которой предстояло родиться через четверть века…
Современник записал о нём: «Сей генерал один заменяет целую коллегию, ибо знает всякое ремесло лучше самих мастеров».
В Туле он перестроил оружейный завод – станки вместо кустарной выделки. Для Кронштадта соорудил паровую землечерпалку, одну из первых в России: машина заменила тысячу лопат. Через Малую Невку перекинул Каменноостровский мост – семь деревянных арок, лёгких, как росчерк пера. При нём же легло первое в России шоссе.
Откуда в сыне канарского дворянина эта хватка? Бог весть…
В 1817 году Москва ждала государева смотра в честь победы над Наполеоном. Пожелание было царское: манеж, под крышей которого мог бы маршировать целый полк – без малого двадцать одна сажень ширины, и ни единой колонны внутри! Московские зодчие разводили руками. Говорили, будто один из них, осмотрев чертежи, перекрестился:
— Деревянные фермы на этакий пролёт? Рухнет, батюшка. Непременно рухнет!
Бетанкур свернул чертёж и отвечал с акцентом, но твёрдо:
— Математика, сударь, не рушится. Рушится незнание математики…
Манеж стоит и поныне.
Русской зимы он, говорят, так и не полюбил, зато полюбил русскую работу. Вставал затемно, чертил при свечах, объяснялся на дикой смеси французского с русским, и подчинённые понимали его превосходно… Дельного начальника понимают на любом языке. Жалованья своего не считал, проживал широко, держал открытый стол для учеников и заезжих инженеров, потому никакого богатства не нажил. В бумагах был строг, в людях ошибался редко, прощал многое… Не прощал лени и вранья.
Потом была Нижегородская ярмарка – целый торговый город на стрелке Оки и Волги. Десятки каменных корпусов, наплавной мост, подземные сводчатые галереи, каких не имел тогда и Париж! Нижегородские купцы, народ дотошный и на копейку зоркий, ходили смотреть на стройку, мяли в руках кирпич, заглядывали в котлованы и спрашивали с хитрецой:
— А не смоет ли всё это хозяйство вешней водою, ваше превосходительство?
— Не смоет, — отвечал Бетанкур. — Вода уважает расчёт.
Собор для ярмарки строил молодой француз Монферран. К слову, самого Монферрана в Россию привёз Бетанкур – разглядел, пригрел и представил государю. Исаакиевский собор начался, в сущности, с этой рекомендации. Умение находить людей – талант не меньший, чем умение ставить мосты.
Были ещё ассигнации. Подделывал их в ту пору всякий, кому не лень – война всё спишет. Бетанкуру поручили устроить Экспедицию заготовления государственных бумаг – фабрику, где деньги печатались так хитро, что фальшивомонетчикам оставалось записываться в честные люди. Устроил. Фабрика работает и поныне, только вывеска нынче другая.
А дальше по-русски, совсем по-русски…
У главного директора путей сообщения завелись враги. Не ворует – подозрительно; чужак – подозрительно вдвойне. Пошли доносы, ревизии да придирки по мелочам – кому мешал испанец?
Всем, кто умел только мешать. В 1822 году его отставили от главного директорства. Через год умерла любимая дочь, и Бетанкур погас. Бродил по опустевшему дому, трогал чертежи, молчал. Лета 1824 года он не пережил. Было ему шестьдесят шесть.
Хоронили его скромно, едва ли не наспех и тут, признаюсь, я всякий раз спотыкаюсь о простую мысль: человеку, который выстроил для империи мосты, манежи, ярмарки и фабрики, империя не нашла в тот июльский день ни торжественного слова, ни приличной процессии.
Много позже прах инженера перенесли в Александро-Невскую лавру – Россия, как водится, спохватилась с опозданием…
Мосты и каналы, заводы и ярмарки, манежи и соборы – всё это осталось России от человека, чьё имя она так и не выучилась выговаривать. Согласимся: странная судьба! Испания дала ему колыбель, Франция дала науку, Англия – машины, а Россия дала дело и могилу.
На что употребила бы его родина, останься он в Мадриде? Не скрою, не знаю. Россия употребила на постройки, по которым мы ходим и поныне, не ведая, кого благодарить…