Эпилог.
Разговор Мананы и Тамуны
**Солнечный день. Особняк Мананы в Лисьем Носу под Петербургом.** Блики солнца играют на полированном столе и паркетном полу. В воздухе витает тонкий аромат горького шоколада и чурчхелы. Олег и Виктория уехали на встречу с должником, остальные члены группировки заняты делами, которые им поручила Манана. Она специально освободила особняк — сегодня предстоит разговор, требующий абсолютной конфиденциальности.
Манана и Тамуна сидят друг напротив друга. Перед Мананой — бокал хванчкары, рубиновый, как капля крови. Перед Тамуной — чашка с чифиром, разбавленным медицинским спиртом: её любимый напиток, который она носит с собой во фляге из хирургической стали — как и все её аксессуары. На столе — угощение: чурчхела и горький чёрный шоколад. Тамуна машинально перебирает скальпель — старая привычка после ночного дежурства в больнице.
**Манана** (отпивает хванчкару, смотрит прямо в глаза Тамуне):
— Тамуна, я хочу вспомнить тот наш разговор, где ты указала на параллель между историей с Викторией Ивановой и её сыном и Маринкой‑раскосой и Олегом и Викторией Заливиными и Мариной Семёновой. И заодно кое‑что рассказать тебе о себе, так как тут есть взаимосвязь. Это знаю только я и Сулико. Но сначала поклянись сердцем матери, что дальше тебя эта информация не пойдёт.
**Тамуна** (начинает):
— Калбатоно Манана…
**Манана** (перебивает):
— Тамуна, давай теперь без «калбатоно» и без «вы». Ты — жена Гиви, а он — мой двоюродный брат. Мы семья. Поэтому «выкать» друг дружке не должны.
**Тамуна** (кивает):
— Манан, как скажешь. А насчёт клятвы… Манан, я ведь не только член твоей группировки, я в первую очередь — врач. И что такое врачебная тайна, знаю очень хорошо. Я давала клятву Гиппократа. Я спасала людей, которые так и не узнали, кто их спас. Я помогала и буду помогать тебе в твоих делах. Я получила от тебя мужа, которого люблю. Поэтому мне говори всё, что считаешь нужным, как врачу на приёме. Я тут, и я готова выслушать. Я, конечно, могу поклясться, если ты хочешь, но ты ведь знаешь, Манан: это просто слова. У меня другое предложение: у меня ведь тоже есть тайна, про которую никто не знает. Давай так: я раскрою тебе своё, а ты мне — своё. Это привяжет нас друг к дружке сильнее, чем просто слова клятвы, и запечатает нам обеим рты навеки.
**Манана** (улыбается едва заметно):
— Я всегда знала, что ты в клане — то же, что Роза и Сахар‑Гюль, такой же камень нашего фундамента. Итак, сначала ты, потом — я.
**Тамуна** (вздыхает, взгляд уходит в прошлое):
— Когда я в ординатуре только начала оперировать, из‑за моей ошибки на операционном столе погиб человек. Наш, грузин. Там, в Тбилиси. Его мать сошла с ума из‑за гибели сына. Мне удалось тогда скрыть эту ошибку, потому что медик почти всегда знает, как это сделать. С тех пор у меня не было ни одного случая, когда бы я не вытащила человека с того света. Моя семья до сих пор заботится о его матери в психиатрической лечебнице и приводит в порядок его могилу. Именно этой теме была посвящена моя кандидатская диссертация по хирургии — о врачебной ошибке в реаниматологии и её последствиях. И мне до сих пор снится лицо этого парня — его звали Ладо. Хороший, милый парень, единственный сын у матери, её опора и поддержка… Даже брак с Гиви не полностью помог мне забыть его.
**Манана** (встаёт):
— Помянем Ладо.
Обе встают, выпивают. Потом садятся.
**Манана**:
— Теперь я. Помнишь, ты тогда сказала, что не знаешь, какую тайну Маринка‑раскосая выболтала Вике Ивановой и её сыну в своей маляве с зоны? И почему я приказала устранить Маринку как можно быстрее?
**Тамуна** (кивает молча).
**Манана**:
— Так вот, Тамун: она написала им о том, что я бесплодна. Я не могу иметь детей, у меня необратимое бесплодие, «детская матка». Сулико тоже бесплодна, но, как говорят врачи, её случай — обратимый. Мой же — нет. Я никогда не смогу стать матерью, разве что — воспользоваться услугами суррогатной матери. Возможно, это Судьба: она мстит мне за то, что я с двадцати лет в криминале. С третьего курса Тбилисского университета, уже 15 лет. Я не помню, проболталась ли я Маринке об этом сама, или она это как‑то узнала, но факт остаётся фактом: она написала Вичке‑чёлочке о моём бесплодии. О том, что я готовлю Вичку‑чёлочку в суррогатные матери для себя. Мои родители, Нана Вахтанговна и Георгий Давидович, очень хотят внуков, точнее, отец на зоне хочет до сих пор, а мама так и не дождалась. Мамы не стало год назад…
Обе опять встают, пьют и молчат.
**Манана** (продолжает):
— Я не могу допустить, чтобы это стало известно старейшинам грузинской диаспоры, которые сказали бы: «Их род оскудел». Маринка же раскосая, чувствуя вину за издевательства над Вичкой‑чёлочкой на зоне, когда та сидела, написала ей всю правду обо мне в маляве. Сын Вички‑чёлочки, желая отомстить Маринке за издевательства над его матерью, переслал ту маляву Маринки мне, зная, что я прикажу убить её, если узнаю, что Маринка болтлива. Я приказала, и вышло так, как он и хотел. Чёрт возьми, это было изящно… А потом Вичка‑чёлочка со своим сынком скрылись.
Обе помолчали.
**Манана**:
— Ты тогда спросила, что я поимела за помощь Вичке‑чёлочке, Тамун — за её венчание со своим сыном, за их официальный брак, за их отдых в Кобулети… Так вот: я устранила угрозу распространения этой информации дальше. Раз Маринка была так болтлива, она могла выболтать и это, и многое другое, неизвестно кому. У меня не было другого выбора…
Тамуна подходит к Манане и обнимает её — утешая, успокаивая. Потом достаёт из сумки запаянный шприц.
**Тамуна**:
— Манан, помнишь: ты говорила, в Грузии у тебя есть подруга, Маргарита, с которой ты училась на филфаке Тбилисского университета? Ты ещё на ней систему кальбатони отрабатывала? Сейчас она работает на тебя там?
**Манана** (кивает).
**Тамуна**:
— А помнишь, ты ещё говорила, что ты с ней прямо на лекции, на паре, проходила обряд кровного сестринства?
**Манана** (снова кивает).
**Тамуна**:
— Манан, я хочу пройти такой же обряд с тобой. Вот игла. Я хочу быть твоей сестрой. Наколи мне и себе пальцы и прижми их. Мы смешаем кровь и будем сёстрами.
Манана, ничего не отвечая, берёт шприц и колет Тамуне безымянный палец левой руки, потом то же самое делает себе. Они прижимают ранки друг к другу, чувствуя ощущение связи.
**Манана**:
— Теперь мы родные по‑настоящему, Тамун.
**Тамуна**:
— Навсегда, Манан.
Они целуются, потом Тамуна обрабатывает ранки. Затем Тамуна говорит:
**Тамуна**:
— Манан, а эта Маргарита… Что с ней?
**Манана**:
— Тамун, всё плохо. Я выдала Маргариту замуж за Сандро Манадзе — своего начальника службы безопасности. Она была заботливой женой, хотела детей, варила ему харчо. Но он, гамахлебуло, бросил её. Бросил из‑за москвички по имени Виктория, которая потом бросила его самого. Маргарита стала настоящей стервой. Сандро до сих пор один.
**Тамуна**:
— Опять Виктория…
**Манана**:
— Тамун, ты права. Это имя стало роковым для клана…
**Тамуна**:
— Может, тряхнём её?
Манана ничего не отвечает — начинает телефонить Отару, чтобы пробил данные той Виктории, что увела Сандро у Маргариты; Сандро — для уточнения данных этой Виктории; Маргарите — для того же самого. Тамуна понимает: на подходе новая жертва.
Кнутом и пряником, плëткой и магией, грубой силой и лаской, законом и криминалом, но...
Система продолжает работать.
К О Н Е Ц