Вера Павловна, едва переступив порог вокзала в Екатеринбурге, тут же лицом уткнулась в мокрый, липкий мартовский снег — тот самый, что за какие-то секунды пробирает до костей, словно забываешь надеть куртку в лютый мороз. Она торопливо застегнула плащ на все пуговицы, до самого горла, поправила лямку дорожной сумки, которая успела впиться в плечо, и направилась к стоянке такси. Позади, из низкого серого неба, всё ещё тянуло дымком от прошедшей электрички — запах, который неизменно вызывал у неё воспоминания о детстве, но почему-то сейчас он отдавал тревогой.
Командировка в Нижнекамске вымотала её до состояния зомби: два дня беспрерывных согласований, заседаний бюджетной комиссии и вечернего совещания, которое затянули так, что она едва не опоздала на поезд. А потом — плацкартный вагон, потому что билетов в купе, как назло, не осталось, пришлось брать то, что есть. И сосед, который храпел так, будто пытался завести старый трактор, и проводница, напрочь забывшая разбудить её за час до прибытия. В итоге — зубы не чищены, кофе она не пила с самого утра, а за окном уже проплывал хмурый, мокрый Екатеринбург.
Она забралась в такси — видавший виды «Хёндай» с облезлым чехлом на пассажирском сиденье — и назвала адрес. Водитель, мужчина лет пятидесяти с усталым, безразличным взглядом, молча кивнул и включил приёмник. Из динамика полилась какая-то шансонная композиция, но Вера не стала просить выключить — сил не было даже на это.
Достала телефон и нажала на контакт «Артём».
Гудки тянулись один за другим. Четыре, пять, шесть. Потом короткое, почти раздражённое:
— Да?
— Тёма, я приехала раньше, чем планировала. Уже в такси, буду примерно через полчаса.
В трубке повисла пауза. Слишком долгая, слишком напряжённая пауза. На заднем плане послышался какой-то странный звук — что-то металлическое с глухим стуком упало на пол, и почти сразу же раздался негромкий детский вскрик. Вера замерла, вслушиваясь.
— У тебя там телевизор, что ли, работает? — спросила она как можно нейтральнее, хотя внутри уже зашевелилось неприятное, холодное чувство.
— Ага, дети в какой-то передаче что-то уронили, — слишком быстро ответил Артём. Голос у него был напряжённый, сдавленный, будто он говорил через силу. — Слушай, Верунь, я тут посуду мою, руки мокрые. Ты давай, приезжай. Я рис разогрею.
Он отключился, не дожидаясь ответа.
Вера уставилась на потухший экран телефона. «Дети в передаче»... Но у них с Артёмом нет детей. Передача — это мог быть какой-нибудь канал, но тот звук был не из телевизора. Слишком объёмный, слишком живой, слишком настоящий. Она почувствовала, как в груди разрастается холодное, липкое пятно тревоги, но тут же сказала себе: не накручивай, ты просто устала, всё тебе мерещится после этой дурацкой командировки.
Водитель молча вёз её через городские пробки. Снег за окном неожиданно сменился дождём, потом снова пошёл снег. Вера смотрела на мокрые фары встречных машин, на грязные брызги из-под колёс и думала о том, как наконец зайдёт домой, скинет с себя всё это, встанет под горячий душ — на сорок минут, не меньше, — а потом просто упадёт в свою кровать, в своё чистое бельё. Завтра суббота. Никаких бюджетных комиссий, никаких начальников с их срочными отчётами. Только тишина и собственное тело, которое наконец-то сможет расслабиться.
— Приехали, — равнодушно бросил водитель и выключил приёмник ровно на полуслове.
Вера расплатилась картой, вылезла из машины, с трудом вытащила свою сумку. Подъезд был старый, с домофоном, который работал через раз, как по настроению. Она чиркнула ключом-таблеткой, дождалась писка и с силой толкнула тяжёлую дверь.
В лифте пахло жареной рыбой и дешёвым стиральным порошком — тот самый букет, от которого её подташнивало весь первый год жизни здесь, а потом она просто привыкла, перестала замечать. Третий этаж. Длинный коридор с вытертым линолеумом. Своя дверь.
Она сунула ключ в замок. Дверь не поддалась. Щеколда — та самая, которую они никогда не задвигали, потому что она вечно заедала и открыть её можно было только с силой, — была заперта изнутри. Это было, по меньшей мере, странно. Артём же знал, что она приедет. Зачем запираться на ночную задвижку средь бела дня?
Вера надавила плечом, дёрнула посильнее. Дверь наконец распахнулась, едва не ударившись о стену прихожей.
И в нос ей ударил тяжёлый, удушливый запах.
Луковая зажарка — густая, приторная, та самая, что бывает, когда на дешёвом подсолнечном масле жарят сразу полкило лука. Этот запах пропитал, кажется, всё вокруг: коврик в прихожей, вешалку, даже её собственный плащ, который она ещё не успела снять.
В прихожей царил настоящий хаос. Вдоль обоев, которые Вера собственноручно клеила два года назад, громоздились три огромные дорожные сумки в крупную клетку — такие обычно возят в электричках трудовые мигранты или бабушки, везущие на продажу рассаду и зелень. На обувной полке, прямо поверх её аккуратных замшевых лодочек, валялись чьи-то грязные резиновые сапоги — мужские, сорокового размера, но это точно были не её. С крючка на вешалке свисала чья-то необъятная стёганая куртка цвета хаки — с рынка, такие по четыре тысячи продают, на каждом углу.
— Тёма? — позвала Вера. Её голос прозвучал на удивление ровно, даже слишком спокойно для той ситуации, которую она видела.
Она стянула с себя плащ и повесила его на единственный свободный крючок, который чудом остался пустым. Перешагнула через ярко-красный пластиковый трактор, валяющийся посреди прохода — откуда он здесь, у них же нет детей? — и направилась к кухне, откуда доносился уже явственный детский визг, потом звон, будто уронили кастрюлю, и чей-то командный женский голос:
— Данька, прекрати сейчас же! Слава, убери руки оттуда, я кому сказала!
Вера остановилась на пороге кухни, окидывая взглядом открывшуюся картину.
На плите, громко булькая, кипела большая кастрюля. Рядом на столе возвышалась горка очищенной картошки, стояла тарелка с нарезанной колбасой, валялась пачка масла, начатая с двух сторон. За столом, свесив ноги, сидели трое пацанов: старшему на вид лет десять, среднему — примерно шесть, а младший, года трёх, восседал на коленях у женщины в застиранном цветастом халате, которая одной рукой его придерживала, а другой энергично мешала ложкой в большой сковороде.
Алиса. Сестра Артёма.
Увидев Веру, Алиса на секунду замерла, потом её лицо расплылось в широкой, доброжелательной улыбке — той самой, от которой у Веры всегда мороз пробегал по коже, потому что эта улыбка никогда не предвещала ничего хорошего.
— Ой, Вер! А ты чего это так рано? Тёма сказал, ты только завтра должна была приехать. — Алиса махнула ложкой в сторону заставленного стола, приглашая. — Проходи, не стой в дверях-то. Макароны с тушёнкой будут готовы минут через десять. У нас тут, видишь, плюшками балуемся, но потеснимся как-нибудь.
Вера не ответила. Она медленно перевела взгляд на мужа, который стоял у окна с кружкой в руках и делал вид, что чрезвычайно заинтересован тем, что происходит на улице.
— Артём, — сказала Вера тихо, но с такой интонацией, что у любого, кто её знал, не оставалось сомнений: сейчас последует серьёзный разговор. — Можно тебя на секунду?
Он вздрогнул, торопливо допил чай одним глотком и, поставив кружку на подоконник, послушно вышел за ней в коридор.
Она плотно, но не до конца прикрыла дверь на кухню, чтобы в случае чего слышать, если дети начнут шалить, и уставилась на мужа в упор.
— Что здесь происходит? — спросила она ледяным тоном.
— Верунь, ну ты только не кипятись, ладно? — Артём потёр шею ладонью, нервно забегал глазами по стенам, явно избегая её взгляда. — Понимаешь, Алиска приехала в город по делам. Ей надо врачей пройти с малышнёй. У них в Балахнино с медициной, сама знаешь, полная беда. Ну я и подумал: чего им в гостинице мотаться да деньги платить, когда у нас комната свободная стоит? Денег-то, сам понимаешь, жалко.
— Комната? — переспросила Вера, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Какая комната, Артём? У нас две комнаты: наша спальня и зал. Где ты там увидел свободную комнату?
— Ну вот в зале диван раскладной, я сам на нём спать буду, а они пока в спальне устроятся. Это ж временные трудности, Верунь. Ты же у нас не эгоистка, должна понимать, семья есть семья. Помочь родным — это святое.
— Ты пустил их в нашу спальню? — Голос Веры стал совсем тихим, почти шёпотом, но это всегда было первым и самым верным признаком того, что она находится на пределе своих сил и терпения.
— Ну а где их ещё было устраивать? Детям же пространство нужно, спины у них неокрепшие, на диване не выспятся. А я, ничего, на раскладушке посплю, не жалуюсь, — затараторил Артём, будто пытаясь убедить не столько её, сколько самого себя в правильности своего решения. — Ты только вещи сегодня не разбирай, отдохни с дороги, сил набирайся. А завтра уже на свежую голову разберёмся.
— Разберёмся — это как? Когда они уезжают? — Вера продолжала сверлить его взглядом.
Артём замялся, засопел, посмотрел в потолок, потом в пол, явно подыскивая слова.
— Ну... не раньше чем через недельку, наверное. Им надо к окулисту записаться, потом к лору, а ещё Славку к логопеду нужно отвести. Очереди же, сам знаешь, в этих поликлиниках — это надолго.
Вера закрыла глаза на три долгих секунды, пытаясь унять поднимающуюся волну гнева и усталости. Сосчитала про себя до пяти. Спина ныла после ночи в поезде, голова гудела от недосыпа и стресса, а от въевшегося запаха жареного лука начинало кружиться — она с детства ненавидела этот запах, потому что у соседей по коммуналке постоянно жарили лук, и ассоциировался он у неё только с бедностью, теснотой и вечной нехваткой денег.
— Хорошо, — наконец произнесла она, взяв себя в руки. — Я пока ничего не решаю. Дай мне просто помыться. Потом поговорим.
Она развернулась и решительно направилась в ванную комнату.
Дверь в ванную была приоткрыта, и Вера толкнула её, не ожидая ничего хорошего. То, что она увидела на пороге, заставило её замереть.
На полу растекалась большая лужа. Серая, мыльная, с какими-то тёмными, непонятными разводами. Настоящая лужа, в которой, как в зеркале, отражалась кафельная плитка на стене. Её дорогие махровые полотенца, которые она с такой тщательностью заказывала с ручной доставкой, лежали бесформенными комками в углу — на одном темнело что-то, подозрительно напоминающее грязевую маску, на второе явно было пролито что-то красное, возможно, томатный сок. На полке у зеркала сиротливо и пусто стоял только один флакон. Ещё во вторник он был полным. Профессиональный шампунь против выпадения волос — три с половиной тысячи рублей, она его два месяца выбирала, читала отзывы, сравнивала составы. Рядом с пустым флаконом стояла баночка ночного крема, крышка была сдвинута криво — в неё явно лазили грязными пальцами, даже не удосужившись их предварительно помыть.
Вера медленно, глубоко выдохнула, пытаясь успокоиться. Прикрыла за собой дверь ванной и на ватных ногах пошла в спальню.
Дверь в спальню была закрыта. Она открыла её и вошла.
На её кровати — бельё она собственноручно поменяла перед отъездом, свежее, с ароматом лавандового кондиционера, который так любила, — сейчас в изобилии валялись крошки от печенья, мелкие пластмассовые детали от конструктора и чья-то ночная рубашка, явно не её. Подушки были сбиты и смяты в бесформенные комья, наволочки сбились. На прикроватной тумбочке стояла кружка с давно остывшим чаем — жидкость на поверхности затянулась тонкой мутной плёнкой, на дне осел сахарный песок, который, расплескавшись, оставил на полированной поверхности липкий коричневый след. У шкафа валялась Алисина кофта — вторая за сегодня, судя по всему, хозяйка даже не утруждала себя убирать свои вещи.
Вера постояла с минуту, глядя на этот разгром. Потом молча развернулась и направилась обратно на кухню.
Она вошла, не проронив ни слова, села на единственный свободный стул, взяла свою любимую кружку — с трещиной на ручке, но свою, привычную — и налила себе воды из кувшина. Алиса следила за ней настороженным взглядом, продолжая помешивать что-то на сковороде.
— Тёма, — Вера подняла глаза на мужа, который по своему обыкновению снова стоял у окна, пряча взгляд. — У нас будет серьёзный разговор. Пожалуйста, попроси сестру выйти на пару минут.
— Чего это я вдруг выходить должна? — немедленно вскинулась Алиса, даже ложку отставила в сторону. — Мы же семья, говорите всё при мне, нечего секретничать.
— Алиса, — Вера повернулась к ней, и в её голосе появились металлические нотки, от которых даже расшалившиеся за столом пацаны моментально притихли и уставились на взрослых. — Пожалуйста. Всего две минуты.
Алиса громко и демонстративно фыркнула, бросила ложку в раковину и с гордо поднятой головой вышла в коридор, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в кухонном шкафу.
— А теперь ты, — Вера перевела суровый взгляд на мужа. — Говори правду. Надолго они к нам на самом деле приехали? И почему ты меня не предупредил? Даже не спросил разрешения?
Артём помялся, переминаясь с ноги на ногу, потом тяжело вздохнул, подошёл к столу и сел напротив, сложив руки перед собой на столе.
— Верунь, ты только послушай... Ситуация такая. Алиска квартиру свою сдала. В Балахнино. На полгода. Квартирантов уже заселила, договор подписала, задаток с них взяла. Им, понимаешь, возвращаться теперь некуда. Мать наша с ними, конечно, живёт, её тоже куда-то пристраивать надо, но пока она у подруги осталась, на время.
Вера застыла, переваривая услышанное.
— То есть, — медленно, стараясь говорить спокойно, произнесла она, — они приехали не на неделю, как ты мне только что пытался внушить. Они к нам переезжают. Надолго?
— На время, — слишком быстро и бодро ответил Артём, будто эта реплика могла всё исправить. — Пока Алиска работу здесь найдёт, детей в школу устроит... Ну, обустроится немного. Это не навсегда, Верунь.
— Артём. — Вера отставила кружку в сторону и посмотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Ты полгода уже не платил за коммунальные услуги. Твоя зарплата уходит на бензин для твоей машины и на сигареты, потому что на работе премии урезали. Я одна тащу на себе ипотеку, которая, между прочим, оформлена на меня ещё до нашего брака, если ты вдруг забыл. Я одна покупаю продукты, бытовую химию, всё для дома. И теперь ты решил, что мы с тобой будем кормить и содержать твою сестру с её тремя детьми? Скажи мне, пожалуйста, на какие деньги?
— Вера, ну не начинай опять... — Артём заёрзал на стуле, как нашкодивший школьник.
— Нет, я начну, и я сейчас договорю, — она повысила голос, впервые за весь этот разговор, и дети за стенкой испуганно притихли. — Ты принял это решение за моей спиной. Ты не спросил меня, хотя мы муж и жена. Ты даже не предупредил меня, не написал, не позвонил. Я приезжаю после тяжёлой командировки, где меня два дня кормили дешёвым дошиком в убогой гостинице, и вижу, что моя квартира превратилась в проходной двор и общежитие. Мои полотенца испорчены, мой профессиональный шампунь, который стоит как полнедели продуктов, просто вылит, на моей кровати спят совершенно чужие люди. И ты хочешь, чтобы я просто взяла и приняла это как должное?
Артём молчал, уставившись в столешницу. Тишину нарушил резкий, настойчивый стук в дверь, и через секунду на кухню, не дожидаясь приглашения, решительно вошла Алиса.
— Всё, две минуты давно прошли, — заявила она, вставая в позу. — Тёма, ты ей сказал про маму? Или опять соврал?
— Какую ещё маму? — Вера перевела холодный взгляд на мужа.
— Не сказал, конечно, куда ему, — Алиса скрестила руки на груди, с вызовом глядя на невестку. — В общем, Вер, ситуация, если хочешь знать, серьёзная. Мама наша копит деньги на операцию, ей самой на жизнь едва хватает. И она ясно дала понять: если мы с детьми не въедем к вам, то Тёме она больше помогать не будет. А он ей должен. Не спрашивай сколько, это не моё дело. Но его это проблемы пусть сам решает. А наши с детьми проблемы в том, что нам сейчас просто негде жить. Так что давай, Вер, как-то договаривайся, не выгоняй нас на улицу.
Вера медленно повернулась к мужу. Тот сидел, по-прежнему не поднимая головы, и только уши у него покраснели. Но не от стыда — Вера уже научилась различать — а от глухой, беспомощной злости на то, что всё вскрылось и его ложь раскрылась.
— Ты занимал деньги у матери? — спросила она тихо, почти шёпотом. — И ты мне ничего об этом не сказал?
— Вера, я хотел отдать всё до нового года, но с работой как-то не задалось... — начал он оправдываться, но она перебила.
— Сколько?
— Восемьдесят тысяч, — буркнул Артём, не поднимая глаз.
— Так. Теперь слушайте меня оба внимательно. Сегодня вы все остаётесь здесь. На одну ночь. Я не выгоняю детей на улицу, как бы мне этого ни хотелось в данный момент. Но завтра с утра вы уезжаете. Алиса, ты идёшь в хостел или снимаешь себе комнату, где-нибудь недалеко. Артём, ты оплачиваешь это из своих собственных денег. Из тех самых, которых у тебя, как ты всегда говоришь, нет.
— Откуда у него деньги, если нет? — усмехнулась Алиса, не скрывая злорадства.
— Продаст что-нибудь из своих игрушек, — отрезала Вера, не сводя глаз с мужа. — Например, ту приставку, на которой он по ночам играет до двух часов. Или свой ноутбук. Или возьмёт кредит в банке, в конце концов. Это меня не касается, это его проблемы. — Она перевела взгляд на золовку. — А ты, Алиса, с завтрашнего дня начинаешь активно искать работу. Даю тебе на это десять дней. Если не найдёшь — значит, возвращаешься обратно в Балахнино и выселяешь своих квартирантов обратно. Даже если для этого придётся идти в суд и доказывать, что договор был незаконным. В этой квартире вы не живёте. Запомните это раз и навсегда. Это моя квартира, и я не давала согласия ни на какие переезды.
— А если я не уеду? — Алиса сузила глаза, в её голосе зазвучали угрожающие нотки.
— Вызову полицию, — абсолютно спокойно, даже буднично ответила Вера, пожав плечами. — У меня есть все документы на собственность. У тебя нет ни одного законного основания находиться здесь, в моём доме. Даже временной регистрации нет, я правильно понимаю? Так что выбирай: уехать самой и приличными людьми, или тебя выведут с сопровождением.
В кухне повисла тяжёлая, звенящая тишина. Стало слышно, как за стеной у соседей тихо играет радио — глухо, отдалённо, будто из другого мира, из другой, спокойной жизни.
И вдруг Алиса сломалась. Не заплакала, нет — она вся как-то сжалась, обмякла, будто из неё выпустили воздух, и стала вдруг меньше, уязвимее, потеряннее.
— Вера, — сказала она тихо, без прежней агрессии и вызова, с неподдельной, почти детской беспомощностью, — ты просто не понимаешь всей ситуации. У меня трое детей, Вера. Мне просто некуда идти. Денег нет совсем, ни копейки. Я сдала ту квартиру, потому что на алименты от их отцов не проживёшь, они даже на хлеб с молоком не хватают. Думала, что здесь, в городе, найду работу, детей в хорошие школы устрою, в садик младшего пристрою. А сейчас... Если мы вернёмся, мать нас просто проклянёт. Она же вложила в ремонт той квартиры свои последние сбережения, понимаешь? Все, что копила годами. А мы её фактически обманули — пустили туда квартирантов и уехали. Понимаешь ты это?
Вера смотрела на золовку, и впервые за всё это время она увидела перед собой не наглую, беспардонную родственницу, привыкшую всех поучать и требовать к себе внимания, а просто загнанную в угол, отчаявшуюся женщину, которая наврала матери, которая навязалась брату и которая теперь совершенно не знала, как из всего этого выпутаться. Это, конечно, не оправдывало Алису, но хотя бы объясняло её поведение.
— Мне жаль, — сказала Вера после долгой паузы, взвешивая каждое слово. — Правда, мне искренне жаль. Но это не даёт тебе права жить в моей спальне и пользоваться моими вещами, даже не спросив разрешения. Я не обязана расплачиваться за твои ошибки, Алиса. Артём — возможно, потому что он твой брат. Но я — нет. Я тебе никто, по большому счёту.
Она решительно встала из-за стола.
— Ванную я сейчас привожу в порядок. Детей укладываешь спать сегодня на диване в зале. И завтра, ровно в восемь утра, ты начинаешь искать себе жильё и работу. Всё. Разговор окончен.
Вера вышла из кухни, прошла в спальню, открыла шкаф и достала из ящика, где хранила личные запасы, новую, запечатанную бутылку шампуня — запасную, которую на всякий случай всегда прятала под полотенцами подальше от посторонних глаз. С этим шампунем она и отправилась в ванную.
Она закрылась изнутри на щеколду, включила воду на полную мощность и встала под горячие, почти обжигающие струи. Смывала с себя всё: вокзал и долгую дорогу, противную командировку, липкий запах жареного лука, чужую грязь с собственных полотенец, чужое присутствие в своём доме. Стояла долго, пока вода не начала понемногу остывать, а пар не заволок всё зеркало.
Когда она вышла из ванной, в квартире было непривычно тихо. Дети уже уснули в зале на раскладном диване. Алиса сидела на кухне одна с кружкой давно остывшего чая и безучастно смотрела в тёмное окно на падающий мокрый снег. Артём курил на лестничной клетке — Вера чувствовала запах дыма, просачивающийся в коридор сквозь приоткрытую дверь.
Она легла в свою кровать — наконец-то без крошек, с новым чистым бельём, которое нашла в шкафу в коридоре, потому что то, что было на постели, пришлось скомкать и бросить прямо в стиральную машину. Заснула почти мгновенно, но сон был тревожным, беспокойным, с обрывками странных разговоров и лиц.
Утром Вера проснулась ровно в восемь. На кухне уже кто-то гремел кастрюлями и сковородками — Алиса, судя по звукам, варила детям кашу. Артём сидел на табурете в углу, уткнувшись в телефон, и хмуро, с каким-то обречённым видом листал объявления на сайтах.
— Нашёл что-нибудь? — спросила Вера, проходя на кухню и наливая себе кофе из только что заваренной турки.
— Есть один хостел, недалеко от вокзала, — буркнул он, не поднимая головы от экрана. — Тысяча двести рублей в сутки с человека. Я заплатил за трое суток. Снял с карты, о существовании которой ты даже не знаешь.
Вера удивлённо подняла бровь, отставляя кружку с кофе.
— Это ещё с какой такой карты, позволь тебя спросить?
— Со старой, зарплатной, — Артём наконец поднял голову и посмотрел на неё усталыми, покрасневшими глазами. — Я её не трогал, копил на... Да неважно, на что. В общем, снял все, что там было. На трое суток им только-только хватило. А что дальше будет — ума не приложу.
— Кредитную карту можешь себе оформить в ближайшем банке, — сухо, без капли сочувствия сказала Вера. — Или у какого-нибудь своего друга попроси взаймы. Только ты уж заметь, пожалуйста: я тебе на это ничего не даю и давать не собираюсь. Ты сам, по собственной глупости, впутал себя и свою сестру в эту историю. Сам и выкручивайся как знаешь.
Алиса вошла в кухню, держа в руках тарелку с только что сваренной манной кашей для младшего, который уже хныкал и капризничал в зале. Увидела Веру, помялась с минуту на пороге, потом всё же решилась спросить:
— Вера, ты... ты нас правда выгоняешь? Прямо сегодня, с утра пораньше?
— Прямо сегодня и прямо с утра, — подтвердила Вера, делая небольшой глоток горячего кофе. — Ты получила три дня в хостеле за счёт своего брата. За это время ты активно ищешь работу. Вакансий в нашем городе, поверь, очень много, даже с твоим опытом продавца в продуктовом магазине. Найдёшь работу — снимешь себе комнату или маленькую квартирку на первое время. Не найдёшь — возвращаешься в своё Балахнино и начинаешь решать вопрос со своими квартирантами в судебном порядке. Я в это больше не лезу. Ты меня поняла?
Алиса тяжело вздохнула, хотела было что-то возразить, но, видимо, прочитав что-то в глазах невестки, промолчала и вышла из кухни, чтобы покормить ребёнка.
Через час они наконец собрались. Три большие клетчатые сумки, два набитых до отказа пакета с игрушками, чья-то куртка, чужие резиновые сапоги, рюкзак старшего, который тот еле тащил на своих плечах. Дети ещё толком не проснулись, капризничали, младший громко плакал и не хотел одеваться. Алиса торопливо, шёпотом подгоняла их, то и дело оглядываясь на закрытую дверь спальни — Вера специально ушла туда и демонстративно закрыла за собой дверь, не желая участвовать в этой сцене проводов.
У самой входной двери Артём задержался, переминаясь с ноги на ногу.
— Вера! — позвал он, повысив голос. — Ты выйдешь? Выйди, пожалуйста!
Она вышла. Встала в дверях спальни, скрестив руки на груди, и молча смотрела на него, на сестру, на племянников.
— Я провожу их до хостела, — сказал он, кивнув на дверь. — И сразу вернусь обратно. Нам надо поговорить, Вера. Серьёзно.
— Нам не о чем сейчас говорить, — ответила Вера холодно, чеканя каждое слово. — Пока я не увижу своими глазами, что ты снял им нормальное, приличное жильё, а не какую-нибудь ночлежку, и пока ты сам не начнёшь платить за коммунальные услуги — никаких разговоров не будет. Ты спишь теперь в зале. Деньги на продукты кладёшь на стол в начале каждой недели. Ты меня понял?
Артём угрюмо кивнул, не поднимая глаз. Вышел в коридор, помог Алисе застегнуть непослушную куртку младшему, подхватил одну из тяжёлых сумок. Дверь за ними захлопнулась.
Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры очень громко и очень отчётливо.
Вера осталась одна. Совсем одна в этой чужой, прокуренной, пропахшей луком и чужими людьми квартире. Она прошла на кухню, выкинула остатки вчерашней каши в мусорное ведро и настежь распахнула окно — выветривать этот ненавистный запах. Потом достала из ящика стола визитку риелтора, которую взяла полгода назад на всякий случай, у одного знакомого, и задумчиво положила её перед собой на стол.
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось: «Свекровь».
Вера помедлила секунду, потом всё же нажала на зелёную кнопку и поднесла трубку к уху.
— Вера, доченька, — голос свекрови был неожиданно спокойным, ровным, даже ласковым — но именно от этой ласковости у Веры по спине пробежал неприятный холодок. — Я уже в курсе всего, мне Алиса всё рассказала. Ты, милая, не права. Совсем не права. Я приеду к вам на днях, и мы с тобой поговорим по-человечески, спокойно и без скандалов. Ты же не хочешь большой ссоры в семье, я надеюсь?
— Я не хочу жить в собственном доме в общежитии, — спокойно, но твёрдо ответила Вера. — Приезжайте, конечно. Поговорим.
Она положила трубку и снова перевела взгляд на визитку риелтора. Пока она ещё не решила окончательно, будет ли звонить, но все возможные варианты действий уже просчитала в уме. И запасные пути отступления тоже.
За окном начиналось субботнее утро. Снег понемногу таял, с крыш соседних домов часто и звонко капало, предвещая скорую весну. Вера допила свой уже остывший кофе и пошла в спальню — перестилать бельё. Теперь уже по-настоящему своё, чистое, без крошек, без чужих волос на подушках, без липких следов на тумбочках.
Она выиграла этот бой. Но война, она прекрасно это понимала, только начиналась.