Осенний Санкт-Петербург утопал в благовоспитанной сырости. Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна ресторана, благодушно созерцая, как капли дождя ложатся на гранитную мостовую, подобно безупречным гекзаметрам Гомера.
Его мысль парила в сферах чистейшего духа. Он размышлял о бренности бытия, о цикличности исторических эпох и о том, как тонка грань между величием и забвением. Платон Пантелеймонович искренне считал себя последним оплотом истинной европейской культуры в этом царстве пошлости.
Его взгляд упал на свежую утреннюю газету, где красовался некролог видного профессора археологии. Страница была украшена витиеватой траурной рамкой.
– Эпитафия, – высокопарно прошептал Платон Пантелеймонович, прижав пухлую ладонь к жилетному карману. – Какое возвышенное, какое сакральное проявление человеческого гения! Подумать только, ведь этот феномен уходит корнями в глубокую Античность. Древние греки, создавая надгробные надписи, стремились не просто зафиксировать скорбь, но увековечить лапидарную мудрость, философский итог земного пути. Эпитафия – это квинтэссенция памяти, триумф логоса над тленом, строгая поэтическая форма, не терпящая суеты!
Он сделал глоток остывшего чая и нахмурился. Мимо окна, отчаянно борясь с порывом ветра, по лужам бежала молодая дама в промокшем пальто. Юбка ее неприлично промокла и облепила бедра. Платон Пантелеймонович шумно втянул ноздрями воздух. Рассудок его сделал крутой, но абсолютно логический для него самого вираж.
– Впрочем, – продолжил он уже вслух, обращаясь к опешившему соседу по столику, – если вдуматься глубже, структура надгробного славословия до боли напоминает мне женскую натуру. Да-да, милейший, не смотрите на меня как на безумца! Эпитафия всегда манит красивым фасадом, обещает вечную верность и чистую скорбь, а на деле – под ней всегда скрывается сырая, темная яма, куда только и мечтаешь засадить свой... хм, факел памяти.
Платон Пантелеймонович расстегнул верхнюю пуговицу сорочки, почувствовав, как благородная эрудиция уступает место сладострастному зуду. Глаза его масляно заблестели.
– Возьмем, к примеру, вдову этого профессора, – его голос сделался хриплым, а изысканный слог начал стремительно осыпаться, как штукатурка со старого борделя. – Небось, сидит сейчас, святоша, строчит эпитафию про «безвременную утрату» и «чистую душу», а сама уже думает, как вечером примет соседа-военного. И эпитафия ее, если честно, будет сплошным надувательством. Все бабы – это ходячие фальшивые эпитафии. Сверху надурятся духами, затянут свои прелести в корсет, ну прямо ангелы небесные, стихи в прозе! А сними с нее эту парчу, повали на софу – и вылезает настоящая, голая правда.
Он подошел к соседу вплотную, обдав того запахом коньяка и дешевого табака. Стиль Платона Пантелеймоновича окончательно рухнул в сточную канаву.
– Какая там Античность, милый мой! Какая лапидарность! Им бы только пожестче да погорячее. Эпитафия – это когда она тебе в ухо стонет, пока ты в нее поршнем вливаешь всю свою скорбь по ушедшей молодости. Вот это – настоящая надпись на надгробии целомудрия! Хватит с меня этих склепов, пойду-ка я к Лизоньке-маникюрщице. У нее на груди такие «холмики», что никакому профессору-археологу и не снились. Пойду, так сказать, припаду к истокам бытия, пока мой собственный «памятник» окончательно не увял от этой вашей греческой философии.
И Платон Пантелеймонович, лихо заломив шляпу набок, выскочил под дождь, на ходу расстегивая брючную пуговицу.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.