Ирина нажала кнопку лифта и, пока ехала на пятый этаж, уже слышала сквозь стены, как на кухне говорят. Точнее, говорила одна. Голос был узнаваемый, с этим характерным скрипом в верхнем регистре, который Ира различала даже через дверь с лестничной клетки.
Она остановилась на пороге, ключ уже в замке, и несколько секунд просто стояла.
— Ну и пусть, Дима, ну и пусть. Я говорю, самое время. Машину надо было ещё весной делать, а ты всё тянул. Теперь хоть повод есть.
Ира открыла дверь тихо, не хлопнула, как обычно. Повесила куртку. В прихожей стояли чужие сапоги, 37-й размер, с облупленным носком. Галина Петровна приехала.
На кухне пахло жареным луком и чем-то сладким. Дима сидел за столом, локти на клеёнке, и смотрел в телефон. Галина Петровна стояла у плиты и мешала что-то в кастрюле, хотя в их доме она никогда не умела готовить так, чтобы хотелось есть.
— О, Ира пришла, — сказал Дима без особого выражения.
Галина Петровна обернулась. Улыбнулась широко, как человек, у которого всё уже решено.
— Ирочка, мы тебя ждём. Садись, поговорим.
Ира поставила сумку на пол у стены и прислонилась к косяку.
— О чём говорить будем?
— Ну как о чём, — Галина Петровна сняла крышку с кастрюли и поставила её на конфорку со звоном. — Дима сказал, тебе сегодня премию дали. Хорошую. Мы тут посидели, посчитали. В общем, всё уже разложили по полочкам.
Ира посмотрела на мужа. Дима не поднял глаза от телефона.
— Дима.
— Чего?
— Ты сегодня узнал про премию в двенадцать дня. Я тебе написала. В час ты написал маме. В три она уже здесь.
— Ну и что? Мать приехала, нормально всё.
— Разложили по полочкам, говоришь, — Ира перевела взгляд на свекровь. — И как разложили?
Галина Петровна поставила ложку на подставку, вытерла руки полотенцем и повернулась к ней всем корпусом. У неё было то лицо, которое Ира про себя называла «деловым». Без улыбки, но и без злости. Спокойное лицо человека, который объясняет очевидные вещи.
— Значит так. Машину надо ремонтировать, это первое. Там коробка стучит, Дима уже месяца три ездит и ждёт. Это тысяч семьдесят, может чуть меньше. Второе — кредитка у него горит, там пятьдесят тысяч долга, проценты каждый месяц капают. И третье — я давно хотела теплицу поставить на участке, нормальную, пластиковую. Хорошая теплица тысяч сорок стоит. Итого сто шестьдесят. У тебя двести тридцать, остаток вам на жизнь.
Ира некоторое время молчала. Не потому что не знала, что ответить. Просто смотрела на эту картину: свекровь у чужой плиты, муж в телефоне, кастрюля с непонятным варевом, клеёнка с цветочками, которую Ира купила три года назад, когда въехала в эту квартиру.
— Нет.
Галина Петровна подняла бровь.
— Что «нет»?
— Нет, я не буду тратить деньги на это. Я переведу всё досрочно на ипотеку.
Дима наконец поднял голову.
— Ира, ну ты серьёзно? Там коробка стучит уже три месяца, я каждый день рискую.
— Ты рискуешь на машине, которую купил в кредит, который я выплачиваю. Можешь ездить на автобусе.
— Ира.
— Дима, я слышу этот стук уже три месяца. И каждый месяц ты говоришь «вот-вот». Теперь «вот-вот» стало двести тридцать тысяч рублей.
Галина Петровна нашла стул и села напротив Иры, сложила руки на столе. Голос стал тише, что было даже хуже, чем когда она говорила громко.
— Ирочка, ну ты пойми. Это семья. Семья — это общий котёл. Ты разве не понимаешь?
— Понимаю. Котёл у нас общий. Но заполняю его в основном я.
— Ну вот именно поэтому и надо помочь. Дима старается.
— Дима менеджер по продажам в конторе, которая торгует офисными стульями. Его зарплату задерживают по два месяца. Я не обвиняю его в этом. Но три года подряд ипотека, кредит за машину, кредит за подарки на новый год — всё это плачу я.
— За какие подарки? — Галина Петровна повернулась к сыну.
Дима потёр висок.
— Ма, ну это давняя история.
— Дима брал кредит на подарки, — сказала Ира ровно. — На новогодние. Которые потом раздал друзьям и твоим родственникам. Сорок тысяч рублей под девятнадцать процентов. Я выплатила.
В кухне стало тихо. Только кастрюля бурлила на малом огне.
— Ладно, — сказала Галина Петровна после паузы. — Хорошо. Я понимаю, ты устала. Но пойми и ты. Мне теплица нужна. Я старая женщина, у меня давление, мне тяжело на огороде работать без нормального укрытия. Сорок тысяч. Это не так много для тебя.
— Мне тридцать четыре года, — сказала Ира. — Я работаю на двух работах. Основная работа, потом вечером проверяю отчётность для предпринимателей. Я не помню, когда последний раз ложилась спать раньше полуночи. Ипотека ещё семь лет. Сорок тысяч — это много для меня.
— Эгоизм это, — тихо сказала Галина Петровна. — Чистый эгоизм.
Ира убрала руки в карманы.
— Может быть.
— Ты о семье думаешь? О Диме думаешь? Или только о себе?
— Галина Петровна, я три года думаю обо всех, кроме себя. Сейчас думаю о досрочном погашении ипотеки. Извините.
Она взяла сумку и пошла в комнату. За спиной слышала, как свекровь говорит сыну вполголоса что-то про «крысу, которая всё себе утаивает». Дима что-то отвечал, неразборчиво.
Ира закрыла дверь спальни, не на замок, просто прикрыла. Легла поверх одеяла прямо в одежде. За окном было серое небо, уже темнело в четыре часа, декабрь. Она лежала и смотрела в потолок. Думала о цифре. Двести тридцать тысяч рублей. Это четыре с половиной месяца работы бухгалтером. Это сто двадцать вечеров с чужими отчётами. Это бессонные ночи в марте, когда был квартальный отчёт и она засыпала за столом в два ночи, а в семь уже надо было ехать на работу.
Двести тридцать тысяч, которые за три часа уже успели потратить без неё.
Она достала телефон, открыла приложение банка «Ближний». Зашла в раздел ипотеки. Посмотрела на остаток долга. Потом убрала телефон и просто лежала.
С кухни доносился голос Галины Петровны, уже нормальный, не вполголоса. Она рассказывала что-то про соседку, у которой муж пьёт. Дима изредка вставлял «угу». Звякали ложки. Всё было как обычно, и именно это было хуже всего.
Ира встала, переоделась в домашнее и вернулась на кухню.
Галина Петровна посмотрела на неё с осторожным любопытством. Дима сделал вид, что занят телефоном.
— Ужинать будешь? — спросила свекровь.
— Нет. Я хочу договорить.
— Ну договаривай.
Ира села за стол.
— Я перевожу всю премию на досрочное погашение. Это моё решение, и оно окончательное. Ремонт машины — это проблема Димы. Его кредитка — это его проблема. Теплица — ваша проблема. У меня есть ипотека, которую я плачу одна. Это моя проблема, и я хочу её решать.
— Значит, нам ничего не перепадёт, — сказала Галина Петровна без вопросительной интонации.
— Нет.
— Понятно. — Свекровь помолчала. — Крыса и есть крыса.
Дима поднял голову.
— Ма, ну хватит.
— А что? Я говорю как есть. Муж копейки зарабатывает, коллекторы висят на телефоне, мать одна живёт с больным сердцем, а она сидит и считает свои денежки. Это называется «семья»?
— Коллекторы висят из-за кредита на подарки, — сказала Ира. — Который Дима взял сам. Я об этом узнала, когда они мне позвонили на работу.
— Ира, ну я же собирался отдать, — сказал Дима, и это прозвучало так, как он обычно говорил про всё, что собирался сделать и не делал.
— Я знаю, что собирался.
— Слушайте, — Галина Петровна встала и начала убирать со стола, хотя убирать было особо нечего, она просто двигала кружки с места на место. — Я не понимаю тебя, Ира. Вот честно, не понимаю. Тебе что, жалко для мужа? Для семьи?
— Не жалко. Просто это моя зарплата, мои деньги, моя ипотека, и я хочу распоряжаться ими сама.
— Твоя. — Галина Петровна повторила это слово с таким звуком, будто взяла его двумя пальцами за хвост. — Вы в браке. Три года в браке. Тут нет «твоего» и «его».
— Есть. Когда платить за всё «твоё» приходится одному человеку.
Галина Петровна посмотрела на неё долгим взглядом. Потом повернулась к сыну.
— Дима, ну ты скажи ей.
Дима отложил телефон и посмотрел на Иру. Он умел делать такое лицо. Не злое, не давящее. Просто усталое, немного потерянное, с этим выражением человека, который не виноват, но страдает. Ира знала это лицо наизусть.
— Ир, ну ты пойми. Коллекторы реально звонят. Это нехорошо. У матери давление, ей теплица нужна, она не для себя же просит, она огородом кормится. Машина стучит, это не каприз. Я понимаю, что ты устала. Но я же тоже стараюсь. Я же работаю.
— Ты работаешь, — сказала Ира. — И я рада. Но твоя зарплата не покрывает твои кредиты. Она вообще ни на что не покрывает, Дима. Ты это знаешь.
— Ну задерживают, ну бывает.
— Восемь месяцев из двенадцати задерживают. Это не «бывает», это система.
— Ну что ты хочешь, чтобы я уволился?
— Я хочу, чтобы ты не тратил деньги, которых нет.
— Я старался для людей! Подарки — это не для себя было!
— Дима. — Ира произнесла его имя тихо и без злости. — Я устала. Я работаю с восьми утра до двенадцати ночи. Я не видела выходных три недели. Эта премия — это моя работа, мои глаза, мои руки, мои нервы. Я хочу отправить её на ипотеку, чтобы платёж уменьшился, чтобы я хоть немного выдыхала. Вот и всё.
Молчание. Кастрюля на плите бурлила.
— Эгоистка, — сказала Галина Петровна, но уже без особой злости, просто зафиксировала.
Ира встала из-за стола.
— Ладно.
Она пошла в комнату, легла спать в десять часов вечера, что не делала, наверное, полгода. Уснула почти сразу.
Утром, когда собиралась на работу, Галина Петровна уже сидела на кухне с чаем. Дима ещё спал. Ира налила себе кофе из турки, съела бутерброд стоя, надела куртку.
— Ирочка, — сказала Галина Петровна. — Я подумала.
Ира остановилась в прихожей.
— Слушаю.
— Я возьму кредит на ремонт машины. На себя. Своим именем. Но выплачивать будете вы из семейного бюджета. Всё честно.
Ира надела вторую перчатку.
— Нет.
— Почему нет? Это же компромисс.
— Компромисс — это когда у обеих сторон что-то есть и они чем-то жертвуют. Тут вы берёте кредит на своё имя, а платим мы. То есть я. Это не компромисс. Это то же самое, только через посредника.
— Ну ты придираешься к словам.
— Я работаю бухгалтером, Галина Петровна. К цифрам и к словам я придираюсь одинаково. Хорошего вам дня.
На работе она сидела над квартальным сводом и думала о другом. Думала о том, что двести тридцать тысяч рублей лежат на карте и она может прямо сейчас, в эту минуту, открыть «Ближний» и перевести их. И ипотечный платёж упадёт. Не сильно, не навсегда, но упадёт. Станет легче на несколько тысяч рублей в месяц, а это несколько тысяч, которые будут её, а не чужими расходами.
В обед она не ходила в столовую. Сидела за своим столом, ела принесённый из дома бутерброд и смотрела в окно. За окном был декабрьский город, серый и плоский, с голыми тополями вдоль дороги. Обычный город, каких много. Сосновоборск. Не Москва, не большой, не маленький. Просто город, в котором она жила.
Она достала телефон. Открыла «Ближний». Зашла в раздел ипотечного счёта. Посмотрела на сумму досрочного погашения. Потом убрала телефон. Подождала до вечера. Надо было сделать это при них, почему-то она знала это точно. Не потому что хотела показать или доказать. Просто потому что иначе потом будут говорить, что она передумала, перевела куда-то ещё, припрятала. Пусть видят.
Вечером она приехала домой в половину восьмого. Галина Петровна всё ещё была там. Дима сидел на диване и смотрел какое-то видео на телефоне. В квартире висел запах борща, который Ира есть не хотела.
— Ира пришла, — сказал Дима.
— Ирочка, поешь, я борщ сварила, — сказала Галина Петровна из кухни.
Ира разулась, повесила куртку. Зашла на кухню, положила сумку на стул. Достала телефон. Открыла «Ближний». Они смотрели на неё, оба. Галина Петровна подошла к дверному проёму.
— Ты что делаешь?
— Досрочное погашение.
— Ира, подожди, — сказал Дима и встал с дивана.
— Уже жду три года.
Она нашла нужный раздел. Нажала «Досрочное погашение», ввела сумму. Двести тридцать тысяч рублей. Экран попросил подтверждения. Пришёл код на телефон. Она ввела код. Нажала «Подтвердить».
«Операция выполнена. Сумма досрочного погашения зачислена.»
Она убрала телефон в карман.
— Всё, — сказала Ира.
На кухне молчали. Потом Галина Петровна сказала:
— Ну и пожалуйста.
— Ну и пожалуйста, — согласилась Ира.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил Дима. Голос у него был странный. Не злой. Обиженный, что ли.
— Да. Я уменьшила остаток по ипотеке и снизила ежемесячный платёж.
— Ты отказала матери.
— Я распорядилась своими деньгами.
— Это семейные деньги.
— Дима. — Ира посмотрела на него. — Ты когда-нибудь думал о том, что в нашей семье есть один человек, который зарабатывает на жизнь, платит ипотеку, закрывает твои кредиты и при этом ещё работает по вечерам, чтобы хватало? Этот человек — я. Я не жалуюсь. Я просто говорю: у этого человека сегодня была возможность сделать что-то для себя. И она это сделала.
Дима молчал. Галина Петровна вышла из кухни и зашла в прихожую. Слышно было, как она обувается.
— Дима, — позвала она. — Собирай вещи.
— Мама...
— Собирай, говорю. Пойдём ко мне. Здесь тебя никто не ценит.
Дима посмотрел на Иру. Потом на дверь. Потом снова на Иру. Это длилось несколько секунд, и Ира смотрела на него спокойно, без злости, без слёз, просто смотрела. Ждала.
Он пошёл в комнату. Загремел шкаф. Вышел с дорожной сумкой, в которой, скорее всего, было немного: пара свитеров, зарядник, бритва.
— Ир, — сказал он у порога.
— Да.
— Ты это серьёзно.
Это был не вопрос, но она ответила.
— Серьёзно.
Галина Петровна уже стояла на площадке. Дима вышел, не хлопнул дверью. Просто закрыл. Щёлкнул замок.
Ира постояла в прихожей. Потом прошла на кухню. Там на плите стояла кастрюля с борщом. Ира выключила газ под кастрюлей, хотя огня уже и так не было. Просто потрогала ручку конфорки. Убедилась.
Потом поставила чайник.
Ждала, пока закипит. Смотрела в окно. На улице зажглись фонари, жёлтые пятна на сером снегу. Прохожих почти не было. Декабрь, половина девятого, все уже дома.
В квартире было тихо. Совершенно тихо. Ни голоса свекрови, ни звука чужого телефона, ни шарканья чужих тапок. Просто тихо. Ира обвела взглядом кухню. Кастрюля с борщом. Две кружки на столе, оставленные ещё с утра. Клеёнка с цветочками.
Чайник начал шуметь. Она заварила чай, простой, пакетиковый, который всегда стоял в шкафчике. Взяла кружку двумя руками и просто держала. Не пила сразу, просто держала тёплую кружку.
Следующие несколько дней были странными. Не плохими и не хорошими. Просто тихими. Ира вставала, шла на работу, возвращалась, проверяла вечерние отчёты, ложилась. Никто не ждал её дома. Никто не спрашивал, где она была. Никто не оставлял грязных кружек на подоконнике.
Она поймала себя на том, что ходит по квартире медленнее, чем обычно. Как будто не надо было торопиться, уступать дорогу, обходить чужие вещи. Квартира была небольшой, две комнаты, но сейчас она казалась Ире вполне просторной.
На третий день она получила в банке уведомление: новый размер ежемесячного платежа по ипотеке. Цифра была почти вдвое меньше прежней. Ира смотрела на неё минуту, наверное. Потом убрала телефон и пошла мыть посуду.
На четвёртый день позвонила подруга Светка, с которой они не разговаривали недели три.
— Ир, ты живая?
— Живая.
— Чего молчишь?
— Устала. Всё нормально.
— Как Дима?
Ира помолчала секунду.
— Он у матери.
— О. И что?
— Ничего. Тихо.
Светка помолчала.
— Надолго?
— Не знаю. Не думала пока.
— Ир, ты вообще как?
— Нормально. Правда нормально.
Светка, кажется, хотела спросить ещё что-то, но не спросила. Они поговорили про другое, про работу Светки, про её новый телефон Риофон, который она взяла в рассрочку и теперь жалеет. Потом попрощались.
Ира убрала телефон и вернулась к отчёту, который надо было сдать завтра.
На шестой день позвонил Дима.
Она увидела имя на экране, подождала три гудка и сбросила. Через час он написал: «Перезвони когда сможешь». Она не перезвонила. Не из злости, просто не смогла придумать, зачем. Всё, что было важным, уже было сказано на кухне. Остальное было неважным.
На восьмой день он позвонил снова. На этот раз она взяла.
— Ир. — Голос у него был уставший и немного жалостливый, она это сразу услышала. — Ты как?
— Нормально. Ты как?
— Да не очень. Мать с утра до вечера на огороде гоняет. Картошку перебирать, теплицу планировать, там что-то с забором надо. Я уже с ног валюсь.
Ира не ответила. Слушала.
— И кормит перловкой, — добавил Дима после паузы. — Я уже три дня одну перловку ем.
— Дима.
— Чего?
— Ты мне это зачем говоришь?
— Ну... не знаю. Просто.
— Чтобы я пожалела?
Он снова замолчал. Потом:
— Ир, мне денег ещё дать не может, говорит, пенсию ещё не получила. Я бы хоть поел нормально.
— Дима, у тебя есть работа. Там дают зарплату, пусть и с задержками. Когда дадут, поешь нормально.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Ир, ну мы поговорить могли бы.
— О чём?
Он не ответил. Ира ждала. За окном был вечер, в кухне горела одна лампа, на столе лежал ноутбук с открытой таблицей.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Обо всём.
— Дима, я устала. Мне надо работать.
— Ты всегда работаешь.
— Да.
Она нажала отбой. Потом сидела минуту, смотрела в таблицу. Цифры стояли на месте, столбцы сходились. Всё было правильно. Она вернулась к работе.
На следующий день он позвонил снова. Она сбросила. Потом ещё раз. Сбросила. Написал: «Ир, ну позвони хоть». Она не позвонила. Это не было жестокостью и не было принципиальностью. Просто не было сил делать то, что ни к чему не ведёт. Разговор ни к чему не вёл. Это она понимала спокойно, без надрыва.
Через две недели после его ухода она проснулась в субботу в восемь утра. За окном был слабый снег. Она полежала немного, не вставая. Подумала, что сегодня не надо никуда ехать. Суббота, выходной, вечерних отчётов тоже нет, она специально попросила предпринимателей перенести сдачу на пятницу.
Встала. Сварила кофе. Открыла холодильник, нашла яйца, сделала яичницу. Поела медленно, за столом, читая что-то в телефоне, ни о чём особенном, просто листала. Кофе был хорошим. Яичница тоже.
Потом она убрала посуду, вытерла стол. Прошлась по квартире. Всё было на своих местах. Только своих. Ничего чужого. Никаких инструментов на полке в прихожей, которые Дима туда складывал и никогда не убирал. Никаких чужих зарядников на тумбочке. Никакого запаха чужой еды.
Она остановилась у окна в комнате. Снег падал медленно, крупными хлопьями. Внизу шла женщина с собакой. Собака нюхала сугроб. Женщина ждала.
Ира подумала о разводе. Не первый раз за эти две недели, но первый раз спокойно, без торопливости. Надо будет оформлять. Квартира ипотечная, значит надо разбираться с банком. Это головная боль, это документы, это время. Но не срочно. Потом. Когда высплюсь как следует. Она усмехнулась про себя этой мысли. Она думала так уже несколько дней: «потом, когда высплюсь». Как будто весь мир подождёт, пока она наконец выспится по-настоящему.
Ипотечный платёж пришёл в середине месяца. Цифра на экране была новой, уменьшенной. Она перевела деньги. Осталось ещё. Немного, но осталось. Она отложила их на следующий месяц.
Работа шла своим чередом. Утром в строительную компанию, сводить квартальные балансы, разбираться с подрядчиками, которые сдавали документы через раз. Вечером домой, открывать ноутбук, чужие отчёты, чужие расходы, чужие налоги. Это была её жизнь, она знала её как свои пять пальцев. Скучная, если смотреть снаружи. Но это было её, только её, и в этом было что-то устойчивое.
Однажды вечером она закрыла ноутбук раньше обычного. В половину одиннадцатого. Просто встала, потянулась, поставила чайник. Пока грелась вода, стояла у окна. На улице почти никого. Фонари. Снег. Тихий город в декабре.
Она думала о Диме. Не с болью, не со злостью. Просто думала. Как он там. Перловка, огород, мать. Он всегда был таким человеком, которому нужно, чтобы его жалели. Он не делал это специально, наверное. Просто так вышло. Тридцать шесть лет, и всё ещё ждёт, чтобы кто-то решил его проблемы. Сначала мать. Потом Ира. Теперь снова мать.
Галина Петровна своё получила, подумала Ира без торжества. Теплицы нет, деньги не дали, зато сын вернулся. Теперь она знает, каково это. Может, даже рада первую неделю была. Потом, наверное, поняла.
Чайник закипел.
Ира заварила чай, тот же пакетиковый, который стоял в шкафчике. Взяла кружку. Прошла в комнату, легла на диван, натянула плед. За окном падал снег. В квартире было тихо, как бывало теперь каждый вечер.
Она не знала, что будет дальше. Развод — да, рано или поздно. Ипотека — ещё семь лет, но платёж стал меньше. Работа — та же, две работы, но она к ней привыкла. Может, когда-нибудь бросит вечернюю подработку. Может, нет. Посмотрит.
Больно не было. Вот что было странным. Она ждала боли, ждала, что накроет в какой-то момент, ночью или утром, когда смотришь в потолок. Но боли не было. Была усталость, привычная, старая. Была тишина, новая и пока непривычная. Была лёгкость, осторожная, как будто Ира боялась её спугнуть.
Она сделала глоток чая.
Телефон лежал рядом на диване. Молчал. Дима не звонил уже три дня. Может, обиделся. Может, занят. Может, мать запретила. Ира не знала и не думала об этом подолгу.
Она подумала, что надо бы купить нормальный чай, листовой, а не пакетики. Давно хотела, всё не доходили руки. В ближайшие выходные можно зайти в магазин, не торопясь, без списка, просто посмотреть. Это была маленькая, совсем маленькая мысль, но она была её собственной. Никаких чужих кредитов, никаких чужих теплиц, никаких чужих машин. Просто чай.
Снег за окном всё шёл.
В какой-то момент Ира закрыла глаза. Не засыпая ещё, просто лежала с закрытыми глазами и слушала тишину. Квартира не скрипела, не гудела. Батарея чуть потрескивала, как всегда зимой. Где-то далеко прошла машина.
Она вспомнила, как три года назад подписывала ипотечный договор. Сидела в банке, напротив менеджер с папкой бумаг, Дима рядом, но договор был на её имя, потому что она проходила по доходам, а он нет. Она подписала, и рука чуть дрогнула. Не от страха. От понимания, что это серьёзно. Что теперь у неё есть что-то своё, что никуда не денется, пока она платит.
Квартира никуда не делась. Платёж стал меньше. Всё остальное тоже никуда не делось, но это было потом.
Она открыла глаза. Посмотрела в потолок. Белый, с маленьким пятном от старого протёкшего угла, которое закрасили, но оно всё равно чуть просвечивало. Ира это пятно знала наизусть.
Потом она потянулась за телефоном, не звонить, просто посмотрела время. Половина двенадцатого. Рано по её меркам. Можно было ещё поработать. Она подумала об этом, посмотрела на ноутбук на столе. Потом решила не работать. Впервые за долгое время решила просто лечь спать в половину двенадцатого.
Погасила свет. Легла. Прикрыла глаза.
За окном тихо падал снег на сосновоборские крыши, на тополя вдоль дороги, на капоты машин у подъезда, на весь этот серый, обычный, никем особо не замечаемый декабрь.
Она уснула быстро. Почти сразу.
Прошло ещё несколько дней. Ира жила в своём ритме, который оказался совсем другим без чужого присутствия рядом. Проще как-то. Не счастливее, не веселее, именно проще. Утром вставала, варила кофе, ела что хотела, а не то, что осталось после чужого ужина. Собиралась без спешки, потому что не надо было ни с кем делить ванную. Уходила на работу.
На работе её спросила коллега Наташа, та, что сидит через два стола, почему у Иры такой вид.
— Какой вид? — удивилась Ира.
— Спокойный, — сказала Наташа и засмеялась. — Ты обычно как натянутая струна ходишь. А сейчас... не знаю. Другая какая-то.
Ира пожала плечами. Ничего не объясняла.
Вечером позвонила Светка.
— Ир, Дима тебе звонил?
— Звонил. Я не брала.
— Он мне написал. Попросил, чтобы я поговорила с тобой.
Ира помолчала.
— О чём поговорила?
— Ну, чтобы ты разрешила ему вернуться.
— Светка.
— Да я понимаю, я просто передаю. — Голос у Светки был осторожный. — Ира, ты его пустишь?
— Не знаю ещё. Наверное, нет.
— Потому что премия?
— Не только. Давно уже не только из-за этого.
Светка помолчала. Потом сказала:
— Ир, ты держишься?
— Держусь. Мне несложно держаться, когда не надо ни за кого, кроме себя.
— Это хорошо или плохо?
Ира подумала.
— Пока не знаю. Тихо просто.
— Ну тишина — она по-разному бывает.
— Бывает, — согласилась Ира. — Эта пока нормальная.
После разговора она ещё немного сидела с телефоном в руках. Потом встала, поставила чайник. Пока он грел воду, стояла у кухонного окна и смотрела на улицу. Вечер, фонари, редкие прохожие. Всё то же, что и в прошлый раз, и в позапрошлый.
Из соображений, которые она сама не вполне понимала, она достала телефон и снова открыла «Ближний». Зашла в раздел ипотеки. Посмотрела на остаток долга, на новый ежемесячный платёж. Цифры стояли на месте, реальные, честные.
Закрыла приложение. Убрала телефон.
Чайник засвистел. Ира сняла его с огня, налила кипяток в кружку с пакетиком. Подождала, пока заварится. Взяла кружку обеими руками.
В квартире было тихо.
Она прошла в комнату, включила торшер, который давал мягкий, немного желтоватый свет. Легла на диван. Натянула плед. Кружка с чаем стояла на полу рядом.
Ира смотрела в потолок и думала без спешки. Развод надо оформлять, это правда. Надо будет звонить в банк, узнавать про ипотеку при разводе, про долговые обязательства. Это всё было впереди и требовало сил, которых пока не было. Но они появятся. Она знала это про себя точно. Силы у неё всегда появлялись, когда надо.
Ещё она думала о том, что надо бы взять отпуск в январе. Она не была в отпуске полтора года. Сначала всё некогда, потом деньги нужны, потом опять некогда. Можно взять неделю. Никуда не ехать, просто побыть дома. Поспать. Сходить в кино, если захочется. Приготовить что-нибудь нормальное, не второпях.
Эта мысль была спокойной и своей.
За окном шёл снег. Ира взяла кружку с чая, сделала глоток. Потом ещё один. Закрыла глаза.
Где-то там, в соседнем городе в сорока минутах езды на электричке, Дима перебирал картошку в подполе или ел перловую кашу, или смотрел в потолок своей детской комнаты и думал. Может, жалел. Может, злился. Может, ждал, что она позвонит сама.
Галина Петровна, наверное, была довольна тем, что сын рядом. Первое время точно была довольна. Потом поняла, что это теперь надолго. Что теплицы так и нет. Что пенсии на двоих маловато. Что сын умеет делать грустное лицо, но картошку копать не любит с детства.
Ира не думала об этом со злорадством. Просто так вышло. Каждый получил то, к чему шёл.
Она снова открыла глаза. Взяла телефон, позвонила Светке.
— Ты спишь уже?
— Нет, — ответила Светка. — Сериал смотрю. Что случилось?
— Ничего. Просто хотела сказать. Я нормально.
— Ир, я знаю.
— Нет, ты не поняла. Я говорю не «нормально» в смысле «терплю». Я говорю «нормально» в смысле нормально. Тихо. Платёж по ипотеке уменьшился почти вдвое. Сегодня поела нормально. Легла рано. Всё.
Светка помолчала секунду.
— Ир.
— Что?
— Выспись ты наконец.
Ира усмехнулась. Не широко, просто уголком рта.
— Собираюсь.