Я собирался на час.
Галстук снял в прихожей, бросил на тумбочку. Катя что-то делала на кухне — гремела посудой, пахло чем-то тёплым. Я заглянул.
— Долго не буду. К десяти вернусь.
Она обернулась. Смотрела секунду.
— Хорошо.
Только это. Я закрыл дверь.
Лёха снимал ресторан на Новорижском. Живая музыка, открытая веранда, народу — человек сорок. Первый бокал я выпил стоя. Второй — уже сидя. Третий не заметил как.
Аня стояла у окна.
Соколова. Одиннадцатый «Б». Я три года сидел за ней — смотрел на затылок, не решался сказать ничего. Потом разъехались, потерялись, забылись.
Она не забылась.
— Сто лет, — сказала она.
— Сто лет.
Мы говорили. Про школу, про жизнь, про то как всё сложилось и не сложилось. Телефон вибрировал в кармане — раз, другой, третий. Я чувствовал но не смотрел. Мне было хорошо. Впервые за долгое время — просто хорошо, легко, без этого постоянного тяжёлого фона который я уже три года таскал домой и обратно.
Три года анализов. Три года «всё в порядке, попробуйте расслабиться». Три года Катиных глаз — она никогда не говорила ничего, просто смотрела так что я не знал куда деться.
Я достал телефон.
Девять пропущенных. Катя.
Убрал обратно.
Аня жила в десяти минутах. Сказала — просто кофе, просто поговорить. Я согласился не думая. Алкоголь уже хорошо сидел в голове, и было это странно приятное ощущение — что я никому ничего не должен, что вечер мой, что можно просто.
Телефон зазвонил снова когда мы уже сидели у неё на кухне.
Я смотрел на экран. Катя. Одиннадцатый звонок.
Взял.
— Ты где? — голос тихий. Не злой — именно тихий. Катя никогда не кричала сразу. Сначала вот так — тихо, и от этой тишины у меня всегда что-то сжималось внутри.
— У женщины.
Я сам не знаю зачем это сказал. Вылетело.
— Что?
— Слышала.
— Игорь, я не понимаю...
— Катя. — Я почувствовал как поднимается что-то тёмное, давно копившееся. — Хватит. Три года одно и то же. Врачи, анализы, графики. Я устал. Понимаешь? Устал от этого всего.
— Я тебя жду. Я приготовила...
— Мне не нужна бесплодная жена. — Слова шли сами, я слышал их как будто со стороны и не мог остановить. — Найду нормальную. Которая родит мне ребёнка.
Тишина.
Долгая.
— Ты... ты это серьёзно говоришь.
Не вопрос. Просто — констатация. Голос у неё изменился — стал каким-то плоским, далёким.
— Серьёзно.
Она ничего не ответила. Просто тихий выдох — и короткие гудки.
Я положил телефон на стол. Аня смотрела в свою чашку. Молчала.
Где-то в голове слабо кольнуло что-то — не совесть даже, просто ощущение что я сделал что-то необратимое. Я налил себе ещё. Выпил. Кольнуло — и прошло.
Пусть попереживает. Так нельзя — держать человека на коротком поводке три года. Пусть поймёт.
Я остался.
Я уехал от Ани около двух.
Вызвал такси — телефон еле слушался пальцев. Пока ждал, стоял у подъезда, смотрел на пустую ночную улицу. Фонарь мигал через раз. Где-то далеко лаяла собака.
Я достал телефон. Открыл переписку с Катей.
Последнее её сообщение — в семь вечера. «Когда будешь?»
Я тогда не ответил.
Убрал телефон.
Такси пришло — серая Лада, водитель в шапке, музыка вполголоса. Я сел, назвал адрес, откинулся на спинку.
За окном тянулось Подмосковье — тёмные поля, редкие огни, мокрый асфальт блестит от фар. Я смотрел и думал.
Зачем я это сказал.
Нет — я знал зачем. Три года это копилось. Три года я улыбался врачам, кивал, сдавал анализы, говорил Кате — ничего, всё будет. А внутри — росло что-то тихое и злое. Не на неё. На ситуацию. На эту бессмысленную лотерею в которую мы играли каждый месяц и каждый месяц проигрывали.
Но слова — те слова — я не должен был говорить.
«Бесплодная».
Я произнёс это вслух своей жене. Женщине которую любил. Люблю — поправил я себя. Люблю, просто устал, просто выпил, просто Аня была рядом и всё было легко и без боли и я на секунду забыл.
На секунду.
Водитель притормозил на светофоре. Красный. Я смотрел на него пока он не стал зелёным.
Завтра поговорим. Нормально, трезво. Я извинюсь. Катя умеет слушать — она всегда умела. Помиримся. Начнём заново.
Я почти убедил себя.
Телефон завибрировал.
Незнакомый номер. Подмосковский.
— Алло.
— Игорь. — Голос мужской, тихий. — Это Николай. Брат Кати.
Я не сразу вспомнил его. Видел два раза — на свадьбе и на каком-то семейном ужине. Молчаливый, высокий.
— Коль. Привет. Поздно звонишь.
Пауза.
— Игорь, ты где сейчас.
— Еду домой. А что случилось?
Он не ответил сразу. Я слышал как он дышит — медленно, тяжело, как человек который несёт что-то и старается не уронить.
— Катя звонила мне. Час назад. Плакала.
У меня что-то сдвинулось внутри.
— Ну... мы поругались. Я скажу ей, помиримся. Коль, всё нормально будет.
— Игорь.
— Что.
— Ты езжай домой. Хорошо? Просто езжай домой.
— Коль, что произошло. Говори нормально.
Долгая пауза. Такая долгая что я услышал собственное дыхание.
— Езжай домой, — повторил он. — Я скоро буду.
И отключился.
Я смотрел на экран.
Водитель что-то спросил — я не расслышал. Фары встречных машин тянулись белыми полосами по стеклу.
Что-то было не так.
Я открыл переписку с Катей. Последнее сообщение — в семь вечера. «Когда будешь?»
Написал: «Еду. Прости».
Сообщение ушло. Одна галочка. Вторая не появилась.
Я смотрел на эту одну галочку до самого въезда в город.
Дверь была не заперта.
Я сам не закрыл — вечером уходил второпях. Толкнул — открылась. В прихожей темно. Галстук лежал на тумбочке там где я бросил.
Я не стал включать свет.
Прошёл в кухню.
Стол был накрыт. Две тарелки. Бокалы. Свечи в подсвечниках — Катя купила их ещё осенью, я смеялся, говорил зачем это всё. Свечи догорели до конца. Воск застыл на скатерти белыми потёками.
Посередине стола стояла форма с запеканкой — накрытая полотенцем. Я приподнял краешек. Давно остыла.
Я сел на стул.
Смотрел на эти тарелки. На два бокала. На её стул напротив.
Зачем она накрыла на двоих. Она знала что я могу не прийти — я всегда мог не прийти с юбилея. Но накрыла. Свечи зажгла.
Зачем.
Телефон завибрировал. Коля.
— Я у подъезда, — сказал он.
Я не ответил. Просто встал и пошёл открывать.
Коля вошёл молча. Снял куртку, повесил на крючок — аккуратно, как будто в своей квартире. Я смотрел на него.
Он был похож на Катю. Те же глаза — серые, чуть опущенные к углам.
Прошёл на кухню. Увидел накрытый стол. Остановился.
Долго стоял спиной ко мне.
Потом обернулся.
— Мост на Новорижском. — Голос ровный, почти без интонации. — Отбойник. Машина ушла с насыпи.
Я стоял в дверях кухни и слушал.
— Её достали в час ночи. Я опознал.
Где-то за окном проехала машина. Фары скользнули по потолку — белая полоса, и нет.
— Она позвонила мне перед выездом, — сказал Коля. — Плакала. Говорила что ты сказал ей уйти. Что она едет ко мне.
Он замолчал.
Я не мог говорить. Просто стоял.
Коля посмотрел на стол. На тарелки. На свечи.
— Она что-то хотела тебе сказать сегодня, — произнёс он тихо. — Я не знал что именно. Теперь знаю.
Он достал из кармана куртки что-то небольшое. Положил на стол рядом с тарелкой.
Я посмотрел.
Тест. Две полоски.
Коля надел куртку. Пошёл к двери.
— Коля.
Он остановился. Не обернулся.
— Восемь недель, — сказал он. — Я нашёл талон из консультации. Она записалась в пятницу.
Дверь закрылась тихо.
Я стоял один на кухне.
Тарелки. Бокалы. Застывший воск. Тест на столе.
Она накрыла на двоих.
Она хотела сказать мне сегодня.
Я взял тест в руки. Смотрел на две полоски долго — как будто если смотреть достаточно долго, что-то изменится.
Ничего не изменилось.
За окном светало. Серое подмосковное утро. Где-то во дворе завозились птицы.
Я сел на её стул.
Напротив стояла моя тарелка — полная, нетронутая.
Она меня ждала.