Утро только начинало золотить высокие своды гаремных покоев, когда султан Ахмед, оставив заботы дивана, вошёл в отведённую для детей комнату. Он застал сыновей за низким столиком из инкрустированного перламутром дерева: маленький шехзаде Мустафа, которому едва минуло три года, сосредоточенно катает деревянный шарик по шёлковой подушке, а девятилетний шехзаде Сулейман сидит с прямой спиной, изучая вчерашние каллиграфические строки.
— Мои любимые Шехзаде, — голос султана прозвучал мягко, но с той властной ноткой, что заставляла даже взрослых сановников замирать. Он опустился на расшитую подушку рядом с сыновьями, и Мустафа тут же, неуклюже потянулся к нему пухлыми ручками. Ахмед поцеловал малыша в макушку, пахнущую миндальным маслом, и перевёл взгляд на старшего.
— Отец, — Сулейман отложил бумаги и, по всем правилам склонил голову, не сводя с султана живых, умных глаз. — Сегодня учитель снова хвалил меня перед остальными. Он сказал, что я запомнил семь сур из Корана за три дня и что моя каллиграфия твёрже.
Султан Ахмед, сам выросший в строгих правилах, улыбнулся уголком губ — не той широкой улыбкой, что позволительна простым людям, но той, редкой и потому бесценной, которая предназначалась только для самых близких.
— Достойные вести, — произнёс он, одобрительно кивнув. — Завтра состоится твоя первая церемония в Первом Дворе. Я велел казначею приготовить тебе подарок.
Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как замер Сулейман в предвкушении. Даже Мустафа, словно почувствовав напряжение в воздухе, перестал возиться с шариком и уставился на брата.
— При всех, перед лицом дивана и янычар, тебе вручат настоящий меч, — закончил султан. — Лёгкий, но уже боевой. Из дамасской стали, с рукоятью, украшенной бирюзой. Отныне ты не просто ученик, Сулейман. Ты — мужчина из династии Османов.
Глаза девятилетнего шехзаде вспыхнули. Он попытался сохранить подобающую важность, но сдержать детскую радость не смог: на щеках проступил румянец, а губы сами собой раздвинулись в счастливой улыбке.
— Меч, повелитель? Настоящий ?
— Настоящий , — подтвердил Ахмед, протянув руку и потрепав сына по кудрям. — Заслужил.
В это время в покои вошла Михришах султан и поклонилась. Она замерла у входа, положив руку на ещё плоский живот. На её губах играла та мягкая, но уверенная улыбка, которую султан Ахмед привык видеть только в минуты её побед. В углах комнаты замерли служанки, растянув лица в подобострастных улыбках — весть о беременности госпожи уже разнеслась по гаремным коридорам быстрее ветра.
-Повелитель, я пришла обрадовать Вас. Я беременна, иншаллах у нас вновь родится шехзаде. Падишах радостно поднялся с подушек и подошёл к ней , взяв её за руку. — Ты осчастливила меня этой вестью.
Шехзаде Сулейман, сидевший до этого в тени под окном, не шелохнулся. Только пальцы, которыми он сжимал край своего шёлкового кафтана, побелели.
Внутри него всё похолодело и сжалось в тугой комок. «Ещё один. Ещё один шехзаде от Михришах ».
Он встал, стараясь не смотреть в сторону счастливой пары — отца и Михришах .
— Мой повелитель, — Сулейман поклонился, прижав руку к сердцу, но голос его звучал глуше обычного. — Дозволь мне уйти. Я хочу навестить мою тётушку.
Он не сказал — почему. Не сказал, что в этой комнате ему вдруг стало трудно дышать. Ахмед, всё ещё держа Михришах за руку, лишь мельком взглянул на старшего сына.
— Ступай, — позволил султан, и в этом коротком слове не было ни тепла, ни особого внимания. Все его мысли сейчас были о грядущем наследнике.
Шехзаде Сулейман развернулся и вышел, не ускоряя шага, но и не замедляя.
— Тётя! — голос Шехзаде звонко разнёсся по тихим покоям, стоило слугам распахнуть двери. Сулейман вбежал, сияя, и почтительно коснулся руки Хатидже-султан, но в его глазах плясал такой огонь, что женщина, знавшая племянника с пелёнок, лишь улыбнулась.
— Что за спешка? — спросила она, жестом отпуская служанок.
— Завтра! — выпалил он, не в силах сдерживать ликование. — Я только что от отца. Завтра состоится церемония. Мне вручат настоящий меч.
В его голосе звучало благоговение. Хатидже-султан понимала, что стоит за этим событием . Для юного шехзаде это означало признание его мужчиной, воином, возможно и будущим повелителем.
— Великая честь для тебя, Сулейман, — произнесла она, вставая, чтобы обнять его. — Завтра ты войдёшь в историю.
Фатьма-султан облокотилась на резные перила балкона, щурясь от полуденного солнца. Внизу, на мраморном дворике, её двоюродный брат Шехзаде Махмуд, разгорячённый и сосредоточенный, отрабатывал удары на матраках. Слуга, державший круглый щит, едва успевал уворачиваться. Каждый выпад был резким, с римским акцентом.
Фатьма усмехнулась. Но взгляд её тут же скользнул вниз, в тенистую часть сада, где среди кустов дамасских роз стояла на коленях одна из новых служанок ее тети Хатидже султан — смуглая, тонкая, как тростинка. Девушка замерла с секатором в руке, забыв о корзине, и смотрела на Махмуда с таким откровенным восторгом, будто перед ней был не просто шехзаде, а сам султан Мехмед Завоеватель.
Фатьма султан покачала головой и тихо рассмеялась. Она узнала этот взгляд — сама она смотрела так недавно на жеребца, подаренного отцом. Бедняжка, подумала Фатьма. Тётя Хатидже будет в гневе, если розы окажутся с рваными стеблями из-за того, что служанка смотрит на брата.
Утро было прохладным и ясным. Сулейман, одетый в парадный кафтан из тёмно-синего бархата, расшитый золотыми нитями, едва сдерживал дрожь в коленях. Это был не страх — нет, предвкушение.
Отец, султан Ахмед , лично повёл его к морю. На пристани их ждал изящный каик с высоким носом, украшенный резным деревом. Гребцы, одетые в белое, взмахнули вёслами, и судно бесшумно заскользило по водам Золотого Рога. Шехзаде Сулейман смотрел, как стены Константинополя медленно уплывают назад, а впереди вырастает мечеть Эйюп — священное место, где покоится сподвижник самого пророка Мухаммеда.
Когда каик причалил, Сулеймана ждал белый, как снег, конь с алой попоной. Мальчик взобрался в седло, стараясь держать спину ровно, как учил наставник. Толпа расступалась перед ним — визири в тяжёлых тюрбанах, янычары в высоких колпаках с нашитыми ложками, имамы в зелёных чалмах. Сотни глаз провожали шехзаде, пока он ехал по кладбищу, где среди старых платанов покоились великие воины прошлого.
У входа в мечеть Шехзаде Сулейман спешился. Внутри пахло ладаном и старой древесиной. Он опустился на колени и коснулся лбом прохладного ковра, шепча молитву. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все вокруг.
Когда он вышел из мечети, процессия направилась к старому платану, что рос между святыней и мавзолеем Абу Айюба. Там, под раскидистыми ветвями, его ждали старейшины. Главный из них, седобородый старец в белом, вынес на вытянутых руках священный клинок — тот самый меч, который обещал ему отец. Лезвие, отполированное до зеркального блеска, отражало солнечные лучи, и шехзаде Сулейман на миг зажмурился.
— Да будет этот меч символом твоей справедливости и воинской доблести, — голос старца звучал торжественно и глухо.
Сулейман опустился на одно колено. Старец ловко, одним движением, опоясал его талию тяжёлым клинком. Ремешок, казалось, обжёг бок — впервые в жизни на поясе у него висел не игрушечный деревянный меч, а настоящий, боевой.
Зазвучали трубы, и янычары, стоявшие плотным кольцом, издали протяжный, гортанный клич, восхваляющий Аллаха и султана. Сулейман медленно поднялся. Он чувствовал, как тяжесть оружия тянет его вниз, к земле, но от этого на душе становилось только спокойнее и увереннее.
Он больше не был просто мальчиком, одним из многих шехзаде. Отныне он носил на поясе историю и будущее.