Я до сих пор помню тот вечер. Коля пришёл с работы поздно, я уже уложила Соню. Она уснула с температурой, зубки резались, и я валилась с ног. Коля постоял в дверях, помялся, а потом сказал:
— Яна, мама звонила.
Я замерла. У меня внутри всё оборвалось. Я уже знала, что сейчас будет. Он всегда так начинает – сначала пауза, потом вздох, потом просьба, от которой невозможно отказаться.
— И что случилось? – спросила я, хотя могла не спрашивать.
— У неё крыша потекла. Соседи сверху залили. Ей негде жить.
Я молчала. Смотрела на свои руки. Они были красные от стирки, потому что стиральная машина сломалась и я терла пелёнки руками.
— Месяц, ну два, – продолжил Коля. – Она поживёт у нас, поможет с Сонькой. Ты же сама устала. Мама присмотрит за ребёнком, ты выспишься.
Я тогда не знала, что этот месяц превратит мою жизнь в ад. Я была дура. Добрая, уставшая дура, которая хотела верить, что свекровь – это семья.
— Коля, а может, не надо? – тихо спросила я. – У нас однушка. Соня спит плохо. Тесно будет.
— Яна, ну как не надо? – он развёл руками. – Она мать. Помнишь, когда Соня болела пневмонией, она нам пять тысяч перевела?
— Мы их отдали, – сказала я. – Через два месяца вернули.
— Ну какая разница? Человек в беде. Не гнать же её.
Я кивнула. Потому что спорить было бесполезно. Потому что если я скажу нет, Коля обидится и будет молчать три дня. А потом всё равно привезёт её, только без предупреждения.
— Ладно, – выдохнула я. – Пусть приезжает.
Коля поцеловал меня в лоб и сказал:
— Ты у меня золото.
Я хотела быть золотом. Я не знала, что скоро меня назовут мусором.
Мы живём в съёмной однушке на окраине. Коля работает на стройке, я сижу с дочкой, подрабатываю удалённо набором текстов. Денег в обрез. Но мы любили друг друга. Я верила, что справимся с любыми трудностями. Когда Коля сказал про мать, я сжалась внутренне, но кивнула. Потому что так надо. Потому что я хорошая жена.
Тамара Васильевна приехала в субботу. Коля уехал на вокзал встречать, а я наспех прибралась и поставила пирог с капустой. Соня капризничала, просилась на руки, но я всё успела. Я даже купила новые тапки – мягкие, синие, с резиновой подошвой. И полотенце свежее повесила.
Открыла дверь и увидела её.
Высокая, костистая, с жёсткой чёрной сумкой на колёсиках. Волосы крашеные хной, глаза маленькие, колючие. Она окинула прихожую взглядом, скинула туфли прямо на порог, даже не сняла их руками.
— Боже, Коля, и как ты здесь живёшь? – сказала она громко, будто меня не было рядом. – Коридор как шкаф, повернуться негде. Я себе шею сверну среди этих твоих сапог.
Я улыбнулась. Широко, как учила мама – всегда улыбайся гостям, даже если они тебе не нравятся.
— Здравствуйте, Тамара Васильевна. Проходите. Я пирог испекла.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала глупость. Будто пирог – это оскорбление.
— Пирог? Из магазинного теста, небось? У меня от такой еды изжога. Коля, принеси мои таблетки из сумки, живо. Там коробка зелёная, не перепутай.
Коля кинулся к сумке. Я стояла с протянутыми руками – я хотела помочь ей снять пальто. Она меня отодвинула локтем. Не сильно, но так, чтобы я поняла: не лезь.
Соня выглянула из-за моей ноги. Она всегда пугается новых людей, но я взяла её на руки, чтобы показать бабушку.
— А это наша Сонечка, – сказала я. – Скажи бабушке здравствуй.
Свекровь наклонилась, взяла Соню за подбородок двумя пальцами и повертела её голову влево-вправо.
— Худая, – вынесла вердикт. – Бледная. Щёки впалые. Яна, ты её чем кормишь?
— Кашей, овощами, творогом. Всё по возрасту.
— Грудью надо было кормить до года, а не смесями из банок. В два года от смесей один вред.
— У меня не было молока, – сказала я тихо. – После кесарева не пришло.
— Это потому, что ты не старалась. Приложить бы чаще, массировать, пить чай с укропом – было бы молоко. А ты ленилась. Сейчас дети бледные ходят, потому что матери ленивые стали.
Коля принёс таблетки. Свекровь взяла их, сунула в карман халата и пошла на кухню, шаркая тапками, которые я ей купила. Даже спасибо не сказала.
Я прошептала Коле:
— Она всегда такая?
Он пожал плечами и отвернулся. Я поняла: он знал. Он знал, какая она. И не предупредил.
Вечером я накрыла на стол. Достала лучшую скатерть, положила салфетки. Борщ – мой фирменный, с чесноком, свежей сметаной и зеленью из горшка. Коля любит этот борщ. Он всегда просит добавки.
Свекровь села первой. Даже не спросила, можно ли. Села на моё место – во главе стола, где обычно сидит Коля. Я хотела сказать, но промолчала. Решила, что мелочь. Не из-за стула же скандалить.
— Вкусно пахнет, – сказал Коля, растирая руки. – Яна, налей мне побольше.
Я налила ему полную тарелку. Потом свекрови. Потом себе.
Она поднесла ложку ко рту. Похлебала. Помолчала. Похлебала ещё раз.
— Это не борщ, – сказала она.
Я замерла.
— Как не борщ?
— Это помои. Вода красная, картошка разварилась, мясо жёсткое. Яна, ты соль и сахар не отличаешь? У тебя вкусовые рецепторы атрофировались? Коля, как ты такое ешь?
Коля жевал и молчал.
— Коля? – она повысила голос. – Я к тебе обращаюсь.
— Нормально, – буркнул он. – Нормальный борщ.
— У тебя гастрит! Тебе нельзя такое острое и кислое! Ты что, забыл, как в детстве в больнице лежал? Я тебя на диете держала, а эта твоя жена за месяц доконает язвой.
Я сидела и смотрела в тарелку. Руки дрожали.
— Тамара Васильевна, может, вам добавить сметаны? Или перца? – спросила я как можно спокойнее.
Она отодвинула тарелку так, что борщ плеснул на скатерть.
— Ничего мне не надо. Лучше чаю налей. Но в кружке не должно быть трещины. У меня губы поранить может, и я пойду в травмпункт. Вы тогда будете отвечать.
Я встала. Взяла кружку. Она была целая, без трещин. Но я всё равно проверила дважды. Налила чай. Поставила перед ней.
— Сахарница где? – спросила свекровь.
— Вот, – я подвинула сахарницу.
Она насыпала три ложки, размешала, отпила. Скривилась.
— Чай дешёвый. Листовой надо брать, а не пакетированный. Ты экономишь на всём, даже на чае. Коля, ты в нищете живёшь, а не как человек.
Коля поднял голову. Посмотрел на неё, потом на меня.
— Мам, хватит, – сказал он тихо.
— Что хватит? Я молчу, – она отставила кружку. – Я вообще рта не открываю. Сказала про чай и всё. Уже и слова сказать нельзя.
Она встала, взяла свою кружку, пошла в комнату и закрыла дверь. Я осталась сидеть с недоеденным борщом. Коля молча доел, убрал посуду и лёг на диван. Соня спала в своей кроватке.
Я выключила свет на кухне. Села у окна. За окном был чужой двор, чужие фонари. Я думала: месяц. Всего месяц. Я потерплю.
Я не знала, что этот месяц растянется в год. Я не знала, что свекровь не уедет. Я не знала, что однажды я возьму её за руку и вытолкаю за дверь, а она будет кричать на всю лестничную клетку, что я её избила.
Но это будет потом.
А тогда я просто сидела на кухне и смотрела на потолок. Сверху, кстати, ни у кого крыша не текла. Я потом проверила.
Прошло три недели. Я перестала считать дни, потому что каждый был похож на предыдущий. Свекровь вставала в шесть утра, хотя Соня просыпалась в восемь. Она включала телевизор на полную громкость, гремела кастрюлями и говорила сама с собой. Я просила её быть тише. Она отвечала: «Я в своём доме делаю что хочу». Я напоминала, что дом не её. Она не отвечала, просто смотрела на меня и улыбалась. От этой улыбки у меня мороз шёл по коже. Коля уходил на работу в семь. Я оставалась со свекровью и Соней одна. Каждое утро я просыпалась с мыслью: вытерплю. Каждый вечер я засыпала с мыслью: завтра скажу Коле, чтобы она уезжала. Но он приходил уставший, падал на диван, и я не могла. Жалела его. Тамара Васильевна быстро поняла, что я не буду скандалить. Она проверила меня на прочность в первый же вечер, когда отодвинула тарелку с борщом. Я смолчала. Значит, можно дальше. Она начала с малого. Переставила мои кастрюли на кухне так, как ей удобно. Я пришла готовить и не нашла сковородку. Спросила:
— Тамара Васильевна, где сковорода?
— А зачем тебе сковорода?
— Соня просит оладьи. Я хочу пожарить.
— Я её убрала. Она тяжёлая. Ты её уронишь на ногу, потом инвалидом будешь. Жарь на маленькой.
— Но на маленькой пригорает. Тесто не пропекается.
— Значит, руки кривые. Я на маленькой сорок лет жарю, и всё пропекается.
Я достала тяжёлую сковороду из нижнего шкафа. Она стояла на самом верху, я еле дотянулась. Свекровь смотрела и качала головой. Сказала: «Не слушаешь старших. Пожалеешь».
Соня сидела в стульчике и ждала оладьи. Я жарила, а свекровь стояла за спиной и комментировала:
— Масла много. Переверни быстрее. Сгорит. А я говорила. Выключай, уже черные. Ребёнок отравится.
Я выключила плиту. Оладьи были бледные, но не чёрные. Я дала одну Соне. Она съела. Свекровь выхватила тарелку из моих рук и выкинула оладьи в мусорное ведро. Сказала:
— Свари ей кашу. На воде. Без соли. Я посмотрю, как ты кашу варишь.
Я сварила кашу. На воде, без соли. Соня не стала есть. Она любит сладкую, с молоком. Заплакала. Свекровь сказала:
— Вот видишь, она капризная, потому что ты её сладким избаловала. У меня Коля в детстве ел всё, что дадут. Я его воспитывала строго.
Коля в детстве ел всё, что дадут, потому что боялся матери. Я это поняла позже.
Через месяц свекровь перестала спрашивать. Она просто брала то, что хотела. Мою кружку. Мои тапки. Моё место на диване. Я сидела на стуле. Она лежала, смотрела телевизор и говорила:
— Яна, принеси мне чай.
Я несла.
— Яна, подотри на кухне пол. Я пролила.
Я подтирала.
— Яна, почему Соня плачет? Ты её не кормишь, что ли?
Я кормила. Соня плакала, потому что бабушка за час до этого дала ей конфету, которую я запретила. Я не видела, но догадывалась. Однажды я нашла фантик под стулом. Спросила свекровь:
— Вы давали Соне конфету?
— А что такого? Ребёнок должен знать вкус сладкого. А то ты её одной травой кормишь. У неё диатез от твоей травы, а не от конфет.
— Врач сказал никакого сахара до трёх лет. У Сони аллергия на молочный белок и на сладкое. Вы же знаете.
— Врачи дураки. Они одним лечат, другие калечат. Я вырастила Колю без всяких врачей. Он здоровый.
Коля не здоровый. У него гастрит, близорукость и сколиоз. Но я промолчала. Потому что спорить с этой женщиной было бесполезно. Она не слушала. Она ждала, когда я замолчу, чтобы продолжить своё.
На второй месяц я заметила, что Соня стала вялая. Она плохо спала, чесала живот, у неё появилась красная сыпь на щеках. Я повезла её к педиатру. Врач сказала: «Аллергическая реакция. Вы давали что-то новое?». Я сказала: «Нет. Только каши, овощи, гипоаллергенные смеси». Врач выписала анализы. Сказала следить за питанием. Я вернулась домой. Свекровь сидела на кухне, перед ней стояла банка с мёдом. Соня сидела у неё на коленях и ела мёд ложкой. Прямо из банки. У меня в глазах потемнело.
— Что вы делаете? – закричала я. – У неё аллергия! Ей нельзя мёд!
— Можно, – спокойно сказала свекровь. – Мёд полезный. У нас в деревне всех детей мёдом кормили. Никто не умер.
— Вы не врач! Вы не имеете права!
— А ты имеешь? Ты кто? Родила и теперь командуешь? Я старше, я знаю лучше.
Я выхватила Соню из её рук. Ребёнок заплакал. Свекровь встала, сложила руки на груди.
— Истеричка, – сказала она. – Коле расскажу, как ты на меня орёшь. Пусть знает, какую жену взял.
Я ушла в комнату. Закрыла дверь. Соня чесала живот и плакала. Я дала ей антигистаминное. Дрожащими руками написала Коле сообщение: «Твоя мать дала Соне мёд. У ребёнка аллергия. Приезжай». Коле приехал через час. Весь в краске, с работы отпросился. Посмотрел на Соню. Посмотрел на мать. Сказал тихо:
— Мам, зачем ты?
— Зачем-зачем. Правду зачем говорят. Ребёнок должен привыкать ко всему. А то вырастет в тепличных условиях, будет как Яна – на любое слово в крик.
— У неё аллергия, – повторил Коля. – Врач сказал.
— Врач сказал, врач сказал. А я сказала, что мёд полезный. Кому ты веришь? Чужой тётке в белом халате или родной матери?
Коля замолчал. Я смотрела на него и ждала. Я ждала, что он скажет: «Мама, ты не права». Что он скажет: «Мама, уезжай». Он сказал:
— Мам, ну не давай больше мёд. Пожалуйста.
Свекровь фыркнула. Бросила на меня победный взгляд. Сказала:
— Ладно, не буду. Если Яна попросит по-человечески. А орать на меня не надо. Я не привыкла, чтобы на меня орали.
Я не орала. Я крикнула один раз, когда увидела мёд. Но свекровь уже перевернула всё. Теперь я была злая, истеричная, неблагодарная. А она – бедная старушка, которую обижают в чужом доме.
После того случая я стала записывать. Я завела блокнот и записывала каждое нарушение. Дата. Время. Что свекровь сказала. Что свекровь сделала. Коля не знал. Он бы сказал, что я психую. Я прятала блокнот под матрас. Писала по ночам, когда Соня засыпала и когда свекровь выключала свет в своей комнате.
Третьего октября. Свекровь дала Соне печенье с шоколадом. Соня покрылась пятнами. Вызвала скорую. Скорая сделала укол. Свекровь сказала врачам: «Мать недоглядела. Ребёнок сам нашёл печенье».
Десятого октября. Свекровь сказала Соне: «Мама плохая, мама тебя не любит. А бабушка любит. Пойдём к бабушке». Соня пришла ко мне и спросила: «Мама, ты меня не любишь?». Я плакала в ванной.
Пятнадцатого октября. Свекровь нажаловалась соседке снизу, что я её не кормлю. Соседка принесла ей пирожки. Я стояла на лестничной клетке и слушала, как свекровь говорила: «Невестка – змея. Коля не видит, потому что боится. А я страдаю».
Двадцатого октября. Я мыла пол. Свекровь прошла в грязных уличных туфлях. Я сказала: «Раззуйтесь, пожалуйста». Она сказала: «Ты не моя начальница». Я помыла пол второй раз. Она снова прошла в туфлях. Я села на табурет и заплакала. Она не обернулась.
Коля не замечал. Или не хотел замечать. Когда я жаловалась, он говорил: «Ты преувеличиваешь. Она старая. Она одинокая. Она просто хочет быть нужной». Я говорила: «Она хочет быть главной». Он отмахивался. Я показывала сыпь на Сониной коже. Он говорил: «Пройдет». Я говорила: «А если анафилактический шок?». Он молчал.
Однажды ночью я не выдержала. Соня спала. Свекровь храпела в своей комнате. Я села на кухню и позвонила маме. Мама в другом городе. Она не могла приехать, у неё больные ноги. Я плакала в трубку. Мама сказала: «Выгоняй её. Это твой дом. Ты платишь за квартиру. Ты имеешь право». Я сказала: «Коля не позволит». Мама сказала: «Если Коля не с тобой, то он не муж».
Я думала об этом всю ночь. Смотрела в потолок и думала. Утром встала с твёрдым решением: я скажу Коле. Или она уезжает, или я ухожу с Соней.
Но утром свекровь сидела на кухне и плакала. Я впервые видела её плачущей. Она держала в руках телефон и всхлипывала. Я спросила:
— Что случилось?
— Ничего, – сказала она. – Не твоё дело.
Я хотела уйти, но она заговорила сама:
— Мне Коля звонил ночью. Сказал, что ты хочешь меня выгнать. Что я вам мешаю.
У меня похолодели руки. Коля ночью звонил матери? Мы спали в одной постели. Он встал и пошёл звонить? Я ничего не слышала.
— Я не хочу вас выгонять, – сказала я. Это была ложь. Я хотела. Но я испугалась её слёз.
— Врёшь, – свекровь подняла глаза. В них не было слёз. Вообще. Она смотрела сухо и жёстко. – Врёшь, Яна. Ты меня ненавидишь. Думаешь, я не вижу? Я всё вижу. Я знаю, что ты пишешь в свой блокнот.
Я отшатнулась. Откуда она знает про блокнот?
— Не думай, что ты умнее всех, – сказала свекровь. – Я тебя переиграю. Ты пожалеешь, что связалась со мной.
Она встала, вышла из кухни и закрылась в своей комнате. Я стояла и дрожала. Я проверила блокнот под матрасом. Он был на месте. Но лежал немного иначе. Свекровь читала его. Она знала всё. Теперь она будет ждать. Теперь она готовит удар.
А я не знала, какой. Я думала, она будет кричать, скандалить, жаловаться Коле. Я не знала, что она готовит подставу с таблетками. Это случилось через две недели. И этот день я запомню на всю жизнь.
В тот день у Сони поднялась температура. Сорок. Я дала жаропонижающее. Свекровь сидела рядом и молчала. Она не мешала. Не комментировала. Я удивилась, но обрадовалась. Думала, может, она устала воевать. Я пошла в аптеку за новым сиропом. Оставила Соню со свекровью на двадцать минут. Когда вернулась, Соня спала. Свекровь сидела на кухне и пила чай.
— Как она? – спросила я.
— Спит, – сказала свекровь. – Попотела. Температура упадёт.
Я зашла в комнату. Соня лежала красная, дышала тяжело. На тумбочке стоял стакан. В стакане была прозрачная жидкость. Я понюхала. Валерьянка. Я знаю этот запах, потому что Коля пьёт её, когда нервничает. В стакане был не сироп от температуры. В стакане была валерьянка.
— Вы дали Соне валерьянку? – закричала я, выбегая на кухню.
Свекровь неспешно допила чай.
— Успокоительное, – сказала она. – Она металась, не давала мне покоя. Я дала немного. Чайную ложку. Ребёнку полезно, нервы в порядок.
— Она в возрасте до трёх лет! Ей нельзя успокоительное без назначения врача! Вы что, с ума сошли?
— А ты не ори. Я лучше знаю. У меня Коля в детстве тоже температурил. Я давала валерьянку – и засыпал. И ничего, вырос.
Я схватила телефон. Набрала скорую. Свекровь встала.
— Ты что делаешь?
— Вызываю врача.
— Не смей позорить меня перед чужими людьми!
— Вы отравили моего ребёнка!
Скорая приехала через пятнадцать минут. Врач осмотрел Соню. Сказал, что доза маленькая, отравления нет, но ребёнок будет спать дольше обычного. Спросил, кто дал лекарство. Я сказала: свекровь. Врач посмотрел на свекровь. Свекровь заплакала. Настоящими слезами. Сказала:
— Я хотела как лучше. Я старая дура. Не со зла.
Врач сделал пометку в карте. Сказал: «Бабушка, никогда не давайте ребёнку лекарства без разрешения матери. Это опасно». Свекровь кивала и вытирала слёзы. Врач ушёл. Я стояла посреди комнаты и смотрела на свекровь. Она вытерла слёзы и улыбнулась. Той же улыбкой – сухой, жёсткой.
— Теперь Коле скажу, что ты скорую вызывала, – сказала она. – Что ты из меня чудовище сделала перед доктором. Что ты меня позоришь. Посмотрим, что он скажет.
Она ушла в свою комнату. Я села на пол рядом с Сониной кроваткой. Держала её за руку и слушала, как свекровь кому-то звонит. Своей сестре. Говорила громко, чтобы я слышала:
— Представляешь, Оля, она на меня скорую натравила. Сказала, что я ребёнка отравила. А я просто валерьянки дала, чтоб уснул. Истеричка. Да, Коля в шоке будет. Да, невестка – змея.
Я закрыла глаза. Я поняла, что проигрываю. Не потому, что я слабая. А потому, что она играет грязно, а я пытаюсь быть честной. С честными здесь не выживают. Я открыла блокнот и написала новую запись: «Двадцать пятое ноября. Свекровь дала Соне валерьянку без моего ведома. Вызвала скорую. Врач зафиксировал в карте. Теперь у меня есть доказательство».
Я поняла, что это война. И я должна выиграть. Ради Сони. Ради себя. Даже если Коля будет против. Даже если свекровь будет врать. У меня есть карта вызова скорой. У меня есть пометка врача. У меня есть блокнот. Я больше не буду молчать. Я буду ждать своего часа. И он настанет.
После случая с валерьянкой я перестала оставлять Соню со свекровью даже на минуту. Я брала дочку с собой в туалет, в душ, на кухню. Соня спала в своей кроватке, а я сидела рядом и смотрела на дверь. Свекровь заметила. Она усмехалась, говорила: «Что, боишься? Правильно боишься. Я ещё не такое могу». Я молчала. У меня был план. Я копила доказательства. Фотографии сыпи после мёда. Копия карты из скорой. Записи в блокноте. И ещё я начала записывать разговоры на телефон. Диктофон включала, когда свекровь начинала кричать или угрожать. Коля не знал. Он бы сказал, что я схожу с ума. Он вообще перестал со мной разговаривать. Приходил с работы, ужинал молча, ложился на диван и смотрел в телефон. Я спрашивала: «Ты чего?». Он отвечал: «Ничего. Устал». Я спрашивала: «Мама тебе что-то сказала?». Он отвечал: «Отстань». Свекровь работала. Я слышала, как она шепчет ему на кухне. Слова не разбирала, но тон знала. Ласковый, жалостливый. Она говорила, а Коля молчал. Потом он выходил и смотрел на меня чужими глазами. Я стала для него врагом. Не она. Я.
Декабрь подходил к концу. Я думала, что свекровь уедет на Новый год. Она обещала. Сказала Коле: «Я только до праздников, сынок. Потом поеду, не буду вам мешать». Я поверила. Дура. Накануне Нового года она вдруг заболела. Лежала в своей комнате, стонала, просила чай и таблетки. Коля метался между нами. Я сказала:
— Надо вызвать врача.
— Не надо, – простонала свекровь. – Это сердце. Я переживаю слишком много. Меня доводят.
— Кто тебя доводит? – спросил Коля.
— Неважно, – свекровь закрыла глаза. – Не хочу скандалов перед праздником.
Она смотрела на меня. Я стояла в дверях и держала Соню на руках. Свекровь улыбнулась. Победно. Я поняла: она не уедет. Она придумает что-то новое. Болезнь. Сломанную ногу. Потерянные документы. Она останется. Навсегда.
Я ждала. Собиралась с силами. В начале января случилось то, что переполнило чашу.
Соня спала днём. Я мыла посуду на кухне. Свекровь вышла из своей комнаты. Подошла ко мне сзади. Я чувствовала её дыхание на своей шее.
— Яна, – сказала она тихо. – Ты проиграла. Знаешь?
Я не обернулась.
— Я ни в какие игры не играю.
— Играешь, – она обошла меня и встала напротив. – Ты думаешь, что твой блокнот и записи что-то значат? Ничего они не значат. Коля мой. Он никогда не пойдёт против меня. Он меня боится. А тебя нет. Потому что ты слабая.
— Уйдите, – сказала я. – Уйдите из моей кухни.
— Из твоей? – засмеялась свекровь. – Всё тут моё. Сын мой. Внучка моя. Ты тут лишняя. Рано или поздно ты уйдёшь. А мы останемся. Коля, Соня и я. Семья.
Я повернулась к ней. Взяла половник. Не чтобы ударить. Чтобы было что-то в руке, чтобы не дрожали пальцы.
— Вы ненормальная, – сказала я.
— А ты дура, – ответила она. – Такая дура, что даже не понимаешь, как всё устроено. Я твою жизнь переверну. Ты будешь помнить меня до конца своих дней.
Она ушла. Я стояла и смотрела на дверь. Потом выключила воду, вытерла руки и пошла в комнату. Соня спала. Я села рядом и достала телефон. Написала Коле: «Твоя мать только что сказала, что я лишняя в этом доме. Что ты мой не защитник. Когда ты это прекратишь?». Он не ответил. Прочитал и не ответил.
Я решила действовать сама.
На следующий день я не готовила завтрак. Не убрала в комнате свекрови. Не вынесла её мусор. Она вышла утром, оглядела кухню и спросила:
— А где завтрак?
— Я не ваша прислуга, – сказала я. – Вы в этом доме гостья. Если хотите есть, приготовьте сами.
— Ты что, с ума сошла?
— Нет. Я просто перестала быть вашей рабыней.
Свекровь посмотрела на меня. Потом на Соню. Потом снова на меня.
— Коля узнает.
— Узнает. И что?
Она фыркнула и ушла в свою комнату. Я слышала, как она звонит Коле. Говорила громко, почти кричала: «Сынок, она меня не кормит. Сказала, что я гостья. Я тут старая, больная, а она...». Я закрыла дверь на кухню. Не хотела слушать.
Коля приехал с работы раньше обычного. Зашёл, бросил куртку на стул. Свекровь выбежала из комнаты, схватила его за руку.
— Сынок, посмотри на неё. Она меня чуть не убила сегодня.
— Чем? – спросил Коля.
— Чем? Отказом от еды. Я чуть в голодный обморок не упала. А она стояла и смотрела.
Я вышла из кухни. Встала напротив.
— Я ничего такого не делала. Я просто не подала ей завтрак в постель.
— Ты обязана, – закричала свекровь. – Ты женщина. Твой долг – заботиться о старших.
— Мой долг – заботиться о своей дочери. Вы взрослый человек. У вас руки есть. Приготовьте сами. Или закажите доставку.
— Коля! – свекровь зарыдала. – Слышишь? Она меня доставкой кормить хочет. Как собаку.
Коля посмотрел на мать. Потом на меня.
— Яна, ну нельзя же так, – сказал он тихо. – Она старая.
— Ей шестьдесят три, – сказала я. – Она не инвалид. Она ходит, говорит, думает. Пусть готовит себе сама.
— Я для тебя свекровь! Ты должна меня уважать!
— Уважение зарабатывают. Вы его не заработали.
Свекровь замерла. Потом медленно повернулась к Коле.
— Сынок, ты слышал? Она меня не уважает. Она меня ненавидит. А я ради вас приехала. Ради внучки. Ради тебя. А она...
Она не договорила. Развернулась и ушла в комнату. Громко хлопнула дверью. Мы остались вдвоём. Коля молчал. Я молчала.
— Зачем ты так? – спросил он наконец.
— А зачем ты молчишь? – спросила я. – Почему ты никогда меня не защищаешь? Почему ты позволяешь ей говорить мне гадости, оскорблять меня, травить нашего ребёнка?
— Она не травит.
— Валерьянка? Мёд? Конфеты? Диатез? Ты забыл?
Коля замолчал. Потом сказал:
— Она хотела как лучше.
— Она хотела показать, кто тут главный. И она выигрывает, Коля. Потому что ты на её стороне.
— Я ни на чьей стороне. Я между вами.
— Между нами нельзя, – я заплакала. – Ты должен выбрать. Меня или её. Потому что так жить нельзя.
Коля посмотрел на меня долгим взглядом. Я ждала. Я верила, что он скажет: «Я выбираю тебя». Он сказал:
— Я поговорю с ней. Успокойся.
Он ушёл в комнату к матери. Я осталась в коридоре. Слышала шёпот. Потом всхлипывания. Потом голос свекрови: «Сынок, она тебя не достойна. Ты мой мальчик. Ты всегда будешь моим». Я закрыла глаза. Всё. Я поняла. Коля никогда не выберет меня.
Через неделю случилось то, что я не могу вспоминать без дрожи.
Свекровь осталась с Соней. Я не хотела оставлять, но нужно было сходить в аптеку. У Сони кончилась смесь. Я сказала свекрови:
— Я ухожу на десять минут. Не давайте ей ничего. Ни еды, ни лекарств, ни воды из-под крана. Ничего. Покормите только смесью. Она в бутылочке в холодильнике.
— Иди уже, – буркнула свекровь. – Я справлюсь.
Я ушла. Бегом добежала до аптеки, купила смесь, бегом вернулась. Всё заняло пятнадцать минут. Когда я открыла дверь, Соня сидела на полу. Она плакала. У неё на голове была лысина. Свекровь держала в руках машинку для стрижки. Коля купил её себе, но никогда не пользовался.
— Что вы сделали? – закрипела я.
— Остригла, – спокойно сказала свекровь. – Жарко ей. Волосы густые. Потница будет.
— У неё волосы до плеч! Она девочка!
— И что? Отрастут. Ты истеричку не включай.
Соня плакала и трогала свою голову. Она не понимала, что случилось. Волосы лежали вокруг неё клочьями. Я схватила Соню на руки. Она обняла меня за шею и зарыдала громче.
— Вы психопатка, – сказала я свекрови. – Вы больная женщина.
— А ты дура, которая не умеет воспитывать детей. Я лучше знаю, что нужно моей внучке.
— Это не ваша внучка. Это моя дочь. И вы больше никогда к ней не прикоснётесь.
Я зашла в ванную. Соня плакала. Я смотрела на её голову. Кое-где остались длинные пряди, кое-где – почти ноль. Я взяла ножницы и ровно подстригла остатки. Чтобы не было видно проплешин. Соня стала похожа на мальчика. Глаза опухли от слёз.
Я вышла из ванной. Свекровь сидела на кухне, пила чай. Спокойно, будто ничего не случилось.
— Уезжайте, – сказала я. – Завтра же. Или сегодня вечером.
— Это не тебе решать, – ответила она.
— Это мой дом. Я плачу за него. И я решаю.
— Коля решает. А Коля меня не выгонит.
— Посмотрим.
Я позвонила Коле. Сказала: «Приезжай срочно. Твоя мать остригла Соню налысо». Он приехал через час. Посмотрел на дочку. Потом на мать. Потом на меня.
— Мам, зачем? – спросил он устало.
— Жарко, – повторила свекровь. – Я ей добра желаю.
— Это не добро, – сказала я. – Это издевательство.
— Не издевательство, а забота, – свекровь повысила голос. – Ты, Яна, вообще ничего не понимаешь в воспитании. Ребёнок перегревается. Волосы срезать – гигиена.
— Я подала на вас заявление, – сказала я.
Свекровь замерла.
— Какое ещё заявление?
— В полицию. За причинение вреда здоровью ребёнка.
Я не подавала. Но я хотела её напугать. Мне это удалось. Свекровь побледнела.
— Ты не посмеешь, – прошептала она.
— Посмею.
Коля встал между нами.
— Хватит! – закричал он. – Обе хватит!
— Это она начала, – сказала свекровь.
— Мама, ты остригла ребёнка! – Коля впервые повысил голос на неё. – Ты понимаешь, как это выглядит?
— Она сама виновата, – свекровь заплакала. – Если бы Яна не оставляла меня с ребёнком, ничего бы не случилось. А теперь она меня в полицию тащит. Сынок, защити меня.
Коля посмотрел на меня. Я ждала. Сейчас или никогда.
— Коля, – сказала я твёрдо. – Завтра она уезжает. Или я ухожу с Соней. Я не шучу. Я собрала чемодан. Он стоит под кроватью. Решай.
Свекровь смотрела на сына. Я смотрела на него. Коля молчал минуту. Потом пять минут. Потом сказал:
— Мама, собери вещи.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя прошу уехать. На время. Пока всё не успокоится.
— Он меня выгоняет, – свекровь повернулась ко мне. – Ты сделала это. Ты украла моего сына.
Она бросилась на меня. Я не ожидала. Она схватила меня за волосы. Длинные, свои. И дёрнула. Больно. Я вскрикнула. Соня заплакала. Коля оттащил мать.
— Мама! Ты что делаешь?!
— Она меня выгоняет! – орала свекровь. – Она змея!
Я отступила к стене. Соня висела у меня на руках и кричала. Свекровь вырвалась от Коли и снова кинулась ко мне. На этот раз она толкнула меня в плечо. Я пошатнулась. Ударилась локтем о косяк. Соня чуть не выпала из рук. Я прижала её к себе и закричала:
— Убирайтесь вон! Вон из моего дома! Сейчас же!
Коля схватил мать за руку.
— Хватит! Ты слышишь? Хватит!
Свекровь замерла. Посмотрела на него. Глаза были бешеные.
— Ты меня бьёшь? – спросила она тихо. – Сынок, ты меня бьёшь за эту... за эту...
— Я не бью, – Коля отпустил её. – Я держу. Чтобы ты не навредила им.
— Навредила? – свекровь рассмеялась. – Это она мне навредила. Она всю жизнь мне навредила. Она тебя у меня украла. Она внучку испортила. Она...
— Уходите, – сказала я. – Уходите прямо сейчас. Я не хочу, чтобы вы были рядом с моей дочерью. Никогда.
Свекровь посмотрела на меня. Потом на Колю. Потом на Соню. Соня плакала и тянула ко мне руки. Свекровь вдруг успокоилась. Выпрямилась. Поправила халат.
— Хорошо, – сказала она ледяным голосом. – Я уйду. Но ты заплатишь за это. Ты пожалеешь, что родила этого ребёнка. Ты пожалеешь, что встретила моего сына. Я сделаю так, что тебя никто не назовёт человеком.
Она ушла в свою комнату. Мы слышали, как она открыла шкаф, бросила вещи в сумку. Коля стоял посреди коридора и смотрел в пол. Я прижимала Соню к груди и дрожала.
Через десять минут свекровь вышла. В пальто, с той же чёрной сумкой на колёсиках. Посмотрела на Колю. Сказала:
— Ты ещё вернёшься ко мне. Все вы вернётесь.
Она открыла дверь. Вышла на лестничную клетку. Я выдохнула. Подумала: всё. Закончилось.
Но свекровь не ушла. Она остановилась на площадке, между этажами. И заорала. Громко, на весь подъезд.
— Помогите! Меня избивают! Невестка меня избила! Сынок, защити!
Я замерла. Коля замер. Соседи начали открывать двери. Свекровь продолжала кричать:
— Она меня выгнала! Голую выгнала! Смотрите, что она сделала со мной!
Она расстегнула пальто. На рукаве блузки была маленькая царапина. Откуда? Может, от ногтя. Может, от косяка. Свекровь показывала её соседям.
— Видите? Она меня исцарапала! Она меня ударила! Я старая женщина, а она...
Я стояла в дверях своей квартиры. Соня плакала. Соседка сверху вышла на площадку. Посмотрела на свекровь. Посмотрела на меня.
— Что случилось? – спросила соседка.
— Она меня избила! – завопила свекровь. – Вызовите полицию!
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Соня обнимала меня за шею. Я слышала, как свекровь кричит за дверью. Как соседи шепчутся. Как Коля пытается её успокоить.
— Мама, никто тебя не бил. Прекрати.
— Молчи! Ты с ней заодно! Ты предатель!
Я сползла по двери на пол. Села. Соня тихо плакала, уткнувшись мне в плечо. Я гладила её коротко стриженную голову и думала: как мы дошли до этого? Как я позволила этой женщине разрушить мою жизнь? И главное – что теперь будет? Она ушла. Но она не уйдёт. Она будет мстить. И я знала, что её месть будет страшнее, чем всё, что было раньше.
За дверью стихло. Коля вошёл. Посмотрел на меня. Сказал:
— Она уехала. Соседка вызвала такси.
— Она вызвала полицию?
— Нет. Пока нет. Но она сказала, что завтра пойдёт в полицию. И всем расскажет. Соседям, родственникам, всем.
Я подняла голову. Посмотрела на мужа.
— Пусть идёт. У меня есть записи. У меня есть блокнот. У меня есть карта из скорой. Я не боюсь.
Коля сел рядом со мной на пол. Вздохнул. Сказал:
— Яна, прости. Я должен был защитить тебя раньше.
— Должен был, – сказала я. – Но не сделал.
— Сделаю теперь.
Я не ответила. Я смотрела на закрытую дверь и слушала тишину. В квартире впервые за год было тихо. Не было её голоса. Не было её шагов. Не было её запаха дешёвого крема. Я вдохнула и заплакала. Соня потрогала моё лицо и сказала: «Мама, не плакать». Я улыбнулась сквозь слёзы. Поцеловала её в лоб. Сказала:
— Всё хорошо, дочка. Всё теперь будет хорошо.
Я не верила в это сама. Но я должна была сказать. Потому что если не верить, то зачем тогда всё это?
Три дня после того, как свекровь ушла, были самыми спокойными за последний год. Я выспалась впервые за долгое время. Соня перестала просыпаться по ночам с криком. Я думала, что ад закончился. Я ошибалась. На четвёртый день Коля пришёл с работы злой. Бросил куртку на стул, не поздоровался, сел на диван и уставился в стену. Я спросила:
— Что случилось?
— Мама звонила, — сказал он.
— И что она сказала?
— Она сказала, что подала заявление в полицию. На тебя. За избиение.
Я замерла. В руках у меня была тарелка с Сониным ужином. Я поставила её на стол. Села напротив Коли.
— Какое избиение? Я её не била.
— Говорит, что ты её ударила, когда выгоняла. Что у неё синяки на руках и ссадина на лице.
— На лице? — я не верила своим ушам. — Откуда ссадина на лице? Она сама упала или ударилась о косяк, когда на меня кидалась.
— Она говорит, что это ты. — Коля смотрел в пол. — Мама в травмпункте была. Врач зафиксировал побои.
Я встала. У меня подкосились ноги. Я села обратно.
— Это ложь. Ты же видел всё. Ты был там. Она на меня кинулась первая, схватила за волосы, толкнула. Я только защищалась.
— Я знаю, — Коля поднял голову. — Я знаю, что она врёт. Но она уже всем рассказала. Соседям, родственникам, своим подругам. Мне звонили тётя из Вологды и дядя из Твери. Они говорят, что ты чудовище. Что ты подняла руку на старую женщину.
— А ты что им сказал?
— Я сказал, что это неправда. Они не поверили. Сказали, что мать не будет врать.
Я закрыла лицо руками. Соня подошла ко мне, обняла за колени. Я погладила её по голове. Волосы ещё не отросли. Я смотрела на эту короткую стрижку и думала: эта женщина остригла моего ребёнка, а теперь называет меня чудовищем.
— Что теперь будет? — спросила я.
— Полиция вызовет тебя на допрос. — Коля говорил тихо, будто боялся, что стены услышат. — Мама написала заявление. Теперь будут разбираться.
— У меня есть доказательства, — сказала я. — Я записывала разговоры на диктофон. Я вела блокнот. Есть карта из скорой, когда она дала Соне валерьянку.
Коля посмотрел на меня с удивлением.
— Ты записывала?
— Да. Потому что я знала, что она сделает что-то подобное. Я не дура, Коля. Я видела, кто она такая. А ты нет.
— Я видел, — сказал он. — Просто боялся признаться.
Мы замолчали. Соня взяла меня за руку и сказала:
— Мама, не бойся. Я с тобой.
Я улыбнулась. Слёзы текли по щекам. Я вытерла их рукавом.
На следующий день пришла повестка в полицию. Меня вызывали на допрос в качестве подозреваемой по статье 116 Уголовного кодекса – побои. Я прочитала бумагу и не поверила своим глазам. Она действительно подала заявление. Она действительно пошла в травмпункт и зафиксировала синяки. Я не знала, откуда они взялись. Может, она сама себе их сделала. Может, ударилась о косяк, когда кидалась на меня. Может, натёрла свеклой. Я не знала. Но факт оставался фактом: против меня возбудили дело.
Я позвонила маме. Она сказала:
— Найми адвоката. Немедленно.
— У нас нет денег на адвоката, мама. Коля еле зарабатывает. Я сижу с Соней.
— Возьми кредит. Продай что-нибудь. Но не ходи туда одна. Сделают из тебя преступницу.
Я взяла кредит. Пятьдесят тысяч. В банке одобрили за час. Я нашла адвоката по рекомендации – женщину по имени Анна Сергеевна. Она занималась семейными делами и, как сказала мама, была «зубром». Я пришла к ней в офис. Маленькая комната, стол, компьютер. Анна Сергеевна смотрела на меня поверх очков.
— Рассказывайте, — сказала она.
Я рассказала всё. С первого дня. Про мёд, про конфеты, про стрижку, про валерьянку. Показала блокнот, диктофонные записи, карту скорой. Анна Сергеевна слушала, кивала, делала пометки. Потом спросила:
— У вас есть свидетели?
— Коля. Мой муж. Он всё видел.
— Он даст показания?
— Думаю, да.
— Хорошо. — она сняла очки. — Дело не простое. Свекровь написала заявление. У неё есть справка из травмпункта. У вас есть только слова и записи. Записи – это хорошо, но в суде их могут не принять, если она не знала, что её записывают.
— Она не знала, — сказала я.
— Тогда это может быть проблемой. Но мы попробуем. Главное – докажите, что вы действовали в рамках самообороны. Что она напала первой. Ваш муж это подтвердит?
— Должен подтвердить.
— Тогда не переживайте. — Анна Сергеевна улыбнулась. — Мы выиграем.
Я вышла от адвоката с лёгким сердцем. Но дома меня ждал новый удар.
Коля сидел на кухне и смотрел в телефон. Лицо у него было серое. Я спросила:
— Что случилось?
— Мама написала в наш семейный чат. Всем. Всей родне. Сказала, что ты её избила, что ты выгнала её на улицу зимой, что ты не даёшь ей видеть внучку. И приложила фото синяков.
Я взяла его телефон. Свекровь написала длинный пост. С фотографиями. На одной были её руки – синие, жёлтые, с огромными гематомами. На другой – её лицо, с царапиной на щеке. Под фото текст: «Посмотрите, что сделала со мной невестка. Я приехала помочь с внучкой, а меня избили и выгнали. Сын не защитил. Молитесь за меня». Родственники писали комментарии. «Ужас», «Бедная женщина», «Надо наказать эту тварь». Я читала и не верила своим глазам. Они обсуждали меня, мою дочь, мою семью. Они меня не знали. Никто из них ни разу не приехал к нам в гости. Никто не видел, как живёт свекровь. Но они верили ей. Потому что она мать. Потому что она плачет. Потому что она страдает.
— Что ты ответишь? — спросила я Колю.
— Я уже ответил. — он показал мне экран. Он написал: «Мама врёт. Я всё видел. Яна не била её. Мама напала первая, мы её просто попросили уехать». Под постом повисла тишина. Потом тётя из Вологды написала: «Коля, как тебе не стыдно. Ты против родной матери?» Дядя из Твери добавил: «Ты забыл, кто тебя родила?» Свекровь ответила всем: «Сын находится под влиянием своей жены. Он не виноват. Виновата она. Молитесь за его душу».
Я отдала телефон. Сказала:
— Они никогда нас не поймут. Они на её стороне.
— Мне всё равно, — сказал Коля. — Я знаю правду. И Соня вырастет и будет знать правду. А они пусть верят во что хотят.
Я обняла его. Впервые за долгое время я чувствовала, что он со мной. Не с ней. Со мной.
Через неделю был допрос. Я пришла в полицию с Анной Сергеевной. Свекровь уже сидела в коридоре. Она была в чёрном платке, с палочкой – хотя раньше никогда палочкой не пользовалась. Увидев меня, она отвернулась и громко вздохнула. Я села на другой конец скамейки. Следователь вызвал меня первым. Кабинет был маленький, пахло табаком и пылью. Следователь – мужчина лет сорока, с усталым лицом – посмотрел на меня без интереса.
— Рассказывайте, что было.
Я рассказала. Всё. Как свекровь оскорбляла меня, как давала Соне запрещённые продукты, как остригла дочь, как дала валерьянку, как бросилась на меня в тот день. Я говорила спокойно, чётко. Анна Сергеевна сидела рядом и кивала. Следователь слушал, делал пометки.
— У вас есть доказательства?
— Есть записи разговоров, блокнот, карта вызова скорой.
— Записи?
— Да. Диктофонные. Она не знала, что я записываю.
Следователь поморщился.
— Это может быть проблемой. Но мы посмотрим. Сейчас я приглашу вашу свекровь.
Свекровь вошла в кабинет, опираясь на палку. Она шла медленно, тяжело дышала. Я смотрела на неё и не верила. Три дня назад соседка видела, как она бодро тащила свою чёрную сумку в такси. А сегодня она почти инвалид. Следователь предложил ей сесть. Она села, положила палку на колени.
— Тамара Васильевна, расскажите, что произошло.
Свекровь заплакала. Настоящими, крупными слезами.
— Она набросилась на меня, — запричитала свекровь. — Схватила за руки, толкнула на стену. Я упала. Ударилась лицом о косяк. А потом она вышвырнула меня на лестницу. В одном халате. На улице был мороз. Я чуть не замёрзла. Хорошо, соседка вызвала такси.
— Это неправда, — сказала я. — Я не толкала её. Она сама кинулась на меня. Коля видел.
— Коля её муж, — свекровь повысила голос. — Он её покрывает. Она его запугала.
Следователь посмотрел на меня.
— У вас есть другие свидетели?
— Соседка сверху, — сказала Анна Сергеевна. — Она видела, как свекровь кричала на лестничной клетке, что её избивают. Мы просим её допросить.
— Хорошо, — следователь кивнул. — Допрос соседки назначим на следующей неделе. А пока вы свободны.
Мы вышли. Свекровь шла впереди, опираясь на палку. На улице она обернулась. Посмотрела на меня злыми глазами. Палку отставила в сторону и пошла быстрым шагом к автобусной остановке. Анна Сергеевна усмехнулась.
— Вы видели? — спросила я.
— Видела, — сказала она. — Это нам пригодится в суде.
Через две недели состоялся суд. Мировой судья, маленький зал, несколько зрителей – соседка сверху, Коля, свекровь и я. Свекровь привела с собой свою сестру Ольгу, ту самую, которой жаловалась по телефону. Ольга сидела в первом ряду и сверлила меня взглядом. Анна Сергеевна сидела рядом со мной, перебирала бумаги. Судья – женщина лет пятидесяти – открыла заседание.
— Слушается дело по обвинению Яны Сергеевны Медведевой в совершении побоев в отношении Тамары Васильевны Медведевой. Слово обвинению.
Свекровь встала. Заплакала. Рассказала свою версию – про нападение, про холод, про синяки. Приложила справку из травмпункта. Судья спросила:
— У вас есть свидетели?
— Моя соседка, — сказала свекровь. — Она видела, как меня выгоняли.
Соседка вышла. Та самая женщина, которая вызвала такси. Она посмотрела на меня, потом на свекровь. Вздохнула.
— Я ничего не видела, — сказала соседка. — Я вышла на лестничную клетку, когда она уже кричала. Она кричала, что её избили. Но я не видела, кто её бил.
— Кто-нибудь ещё? — спросил судья.
— Сын, — свекровь указала на Колю. — Он был там. Он всё видел.
Судья вызвала Колю. Он сел на свидетельское место, посмотрел на мать, потом на меня.
— Расскажите, что вы видели.
Коля помолчал. Потом сказал:
— Моя жена не била мать. Мать сама на неё кинулась. Схватила за волосы, толкнула. Жена защищалась – отступила к стене. Потом попросила мать уйти. Мать ушла сама. Никто её не выгонял.
Свекровь закричала с места:
— Врёшь! Подкупленный! Она тебя купила!
— Тамара Васильевна, — строго сказала судья. — Вы будете говорить, когда вас спросят.
Свекровь села. Её сестра Ольга встала и сказала:
— Можно мне?
Судья кивнула. Ольга вышла вперёд.
— Мой племянник Коля боится своей жены. Она его запугала. Он не смеет слова сказать против неё. Поэтому он врёт. А моя сестра — честная женщина. Она не стала бы врать.
— У вас есть доказательства? — спросила судья.
— Есть справка из травмпункта. И фотографии синяков.
Анна Сергеевна встала.
— Ваша честь, прошу приобщить к делу мои доказательства.
Она положила на стол блокнот, распечатки диктофонных записей, копию карты вызова скорой и заявление из детской поликлиники о том, что у Сони зафиксирована аллергия на мёд и шоколад, которую спровоцировала свекровь. Судья взяла бумаги, просмотрела.
— Что это?
— Доказательства систематического психологического и физического насилия со стороны свекрови в отношении моей подзащитной и её малолетней дочери. Записи подтверждают, что именно Тамара Васильевна была агрессором. А справка из травмпункта, которую она предоставила, не доказывает, что травмы нанесла именно моя подзащитная. В тот день, когда произошёл конфликт, свекровь упала сама. Об этом есть запись разговора, где она угрожает моей подзащитной.
Свекровь побледнела. Она не знала про записи. Судья включила диктофон на своём столе. Я услышала свой голос и голос свекрови. «Яна, ты проиграла. Я сделаю так, что тебя никто не назовёт человеком». Свекровь вскочила.
— Это подделка! Это не мой голос!
Судья посмотрела на неё. Сказала холодно:
— Мы проведём экспертизу. Если голос окажется вашим, вам придётся ответить за ложные показания.
Свекровь села. Её сестра Ольга закрыла лицо руками. Я смотрела на всё это и не верила, что справедливость существует. А она существовала.
Судья объявила перерыв. Через час она вернулась и огласила решение.
— В действиях Яны Сергеевны Медведевой не усматривается состава преступления. В возбуждении уголовного дела отказать за отсутствием события преступления. Тамара Васильевна Медведева действовала из личной неприязни. В её действиях усматриваются признаки ложного доноса. Материалы переданы в прокуратуру для проверки.
Я заплакала. Коля обнял меня. Свекровь стояла посреди зала белая, как стена. Её сестра Ольга собирала вещи и шептала: «Позор-то какой, позор». Соседка подошла ко мне, положила руку на плечо.
— Прости, Яна. Я не знала, что она такая. Если бы знала, не вызвала бы ей такси.
Я улыбнулась. Вытерла слёзы.
Мы вышли из здания суда. На улице светило солнце. Соня осталась с моей мамой – я попросила маму приехать на время суда. Мы забрали Соню. Дочка обняла меня и сказала: «Мама, ты пахнешь победой». Засмеялась. Я засмеялась. Коля засмеялся.
Вечером мы сидели на кухне. Втроём. Я, Коля и Соня. Коля открыл бутылку вина, хотя обычно не пьёт. Налил мне, налил себе.
— Прости меня, — сказал он. — Я должен был остановить её раньше. В первый же день.
— Должен был, — сказала я. — Но теперь всё равно. Главное, что мы вместе.
— Мама звонила, — сказал Коля. — После суда. Она рыдала. Говорила, что проклинает меня. Что я предатель. Что я больше не её сын.
— А ты что?
— Я сказал: «Мама, ты сама выбрала эту дорогу. Я тебя предупреждал». И повесил трубку.
Я взяла его за руку. Соня сидела у меня на коленях. Я смотрела на эту маленькую лысую головку и думала: волосы отрастут. Всё отрастёт. И мы тоже отрастем – из этой боли, из этого ада, из этой лжи. Свекровь рассказывает всем, что я её избила. Но мне всё равно. Потому что те, кто нам дорог, знают правду. А остальные пусть верят во что хотят.
Прошёл месяц. Свекровь перестала звонить. Родственники тоже замолчали – видимо, новости о суде до них дошли. Коля иногда грустил, но я видела, что ему стало легче без матери. Он перестал вздрагивать, когда звонит телефон. Он начал улыбаться. Мы начали жить.
Я выбросила блокнот. Удалила диктофонные записи. Не хочу помнить этот год. Но кое-что я оставила. Копию судебного решения. На память. Чтобы если когда-нибудь свекровь снова появится на пороге, я могла показать ей эту бумагу и сказать: «Помните? Вы уже пытались меня уничтожить. У вас не получилось».
Я сижу на кухне. Пью чай. Соня рисует рядом. Коля пришёл с работы, жарит яичницу. Мы смеёмся. Я смотрю на дверь. Замки я, конечно, поменяла. Ключи от этой жизни теперь только у нас.
А свекровь? Говорят, она уехала к своей сестре в Вологду. Рассказывает там всем, что я её избила, что суд подкуплен, что я ведьма. Мне всё равно. Пусть рассказывает. Она потеряла сына. Она потеряла внучку. Она потеряла суд. Это её наказание. Страшнее, чем любая статья.