Свекровь всегда называла меня пустышкой, ласково так, с улыбочкой, будто кличку собаке давала. Нелли Аркадьевна вообще была мастерица на оскорбления.
При этом внешность у нее была милая, и не скажешь, что она такой человек. Ладная женщина, подтянутая, с густой косой через плечо, которую она перебрасывала с одной стороны на другую перед тем, как сказать очередную гадость, словно готовилась к выступлению. Дома у нее не было ни пылинки, а на кухне царил идеальный порядок, даже солонка стояла ровно по центру подставки.
Я рядом с ней, конечно, смотрелась неважно: длинная, растрепанная, в пиджаке поверх футболки, с распущенными волосами. Свекровь называла меня «расхлябанной». А еще у меня был громкий смех, от которого Нелли Аркадьевна морщилась, как будто этот смех причинял ей физическую боль.
Борис, муж мой, стоял где-то посередине между нами. Приземистый, крепкий, с привычкой улыбаться краешком губ и никогда не заканчивать фразу до конца.
– Мам, ну ты бы… – говорил он, когда Нелли Аркадьевна в очередной раз начинала отпускать уколы в мой адрес, и замолкал.
– Тома, может, не надо… – начинал Борис, когда я пыталась возражать свекрови, и отводил глаза.
Мялся он вечно и ждал, что наши конфликты рассосутся сами по себе, без его участия.
***
Пустышкой я стала не сразу. Сначала была просто «не та девочка». Потом: «ну что с нее взять». А когда прошло достаточно времени со свадьбы, а детей все не было, Нелли Аркадьевна подобрала слово поточнее.
В тот вечер мы сидели у нее, родня собралась на именины. На столе теснились пироги с капустой, студень в овальном блюде, салат из крабовых палочек и графин с компотом. Я приготовила рыбу в фольге, принесла на блюде, поставила рядом с пирогами. Нелли Аркадьевна подцепила кусок вилкой, понюхала, положила обратно.
– Суховата, – сказала она. – Ну да ладно, не все же умеют готовить. Правда, девочки? Наша пустышка старалась.
Тетки засмеялись дежурным хохотком, без злости, над чем-то давно понятным. Борис рядом со мной дернул плечом и потянулся за хлебом. Я смотрела на свою рыбу, она лежала нетронутая, а ведь я так старалась. Никто даже не попробовал мое блюдо.
Засосало где-то под ребрами, тупо и тяжело. Я крутанула обручальное кольцо на пальце – привычка, о которой не задумывалась. Просто хотелось напомнить себе, что я законная жена Бориса, а не какая-то посторонняя.
– Пустышка – это соска, Нелли Аркадьевна, – сказала я. – А я – ваша невестка.
Тетки притихли. Свекровь аккуратно промокнула губы салфеткой и улыбнулась.
– Невестка – это та, кто внуков рожает, милая моя. А где мои внуки?
Борис дернулся было что-то сказать, но так и не сказал ничего. Мы и домой ехали молча. Только перед сном Борис повернулся ко мне и пробормотал:
– Мама говорит… если так и дальше… может, нам о будущем подумать...
Он не договорил, конечно. Заснул. А я лежала и думала, как я оказалась в такой ситуации.
***
Нелли Аркадьевна приехала без звонка, в воскресенье, пока Борис чинил кран в ванной. Я открыла дверь и не успела даже снять резиновые перчатки (мыла окна). Свекровь прошла мимо, обдав запахом своего крема, и направилась прямиком в спальню. Я было крикнула:
– Нелли Аркадьевна, подождите!
А она уже открыла ящик прикроватной тумбочки.
Она искала, как потом сказала, «старые фотографии Бориса в детстве». Но нашла другое.
Стопку направлений из клиник: на обследования, анализы, консультации. Я собирала их годами, складывала одно на другое. Каждый листок – это поездка через весь город, очередь, кабинет, холодные руки врача и фраза «приходите через месяц».
Нелли Аркадьевна разложила бумаги веером на покрывале и начала читать вслух: фамилии врачей, названия процедур, даты. Голос ее звучал ровно и деловито, будто она зачитывала список покупок.
– Борис! – крикнула она в коридор. – Борис, ты знал, что твоя жена по врачам ходит? Да еще такую кучу денег тратит на это дело! Деточка, может, тебе просто не дано быть матерью? Природу не обманешь, бодливой корове рогов не дает!
Борис появился с разводным ключом в руке, мокрый по локоть. Стоял и смотрел на мать, на бумаги, на меня – и молчал.
Я стянула резиновые перчатки, подошла и забрала направления из рук свекрови. Пальцы не дрожали, хотя внутри у меня все кипело от возмущения.
– Это мое тело и мои бумаги, – сказала я. – И мой дом. Так что выйдите из моей спальни.
Нелли Аркадьевна посмотрела на сына, ждала, что он вмешается. Борис перехватил ключ в другую руку.
– Мам, ну… наверное, правда… – промямлил он и снова замолчал.
Свекровь выпрямилась, перебросила косу на другое плечо и ушла.
Лишь когда она вышла за дверь, я расплакалась, причем прямо перед Борисом. Раньше, если я плакала, то бежала в ванную, включала воду, ждала, пока глаза перестанут быть такими красными. А тут села на кровать с мокрыми щеками и не стала прятаться. Борис сел рядом, протянул мне салфетку. Ничего не сказал. Может, впервые это было и не нужно.
А через неделю Жанна – мы вместе работали на фабрике – рассказала странную вещь. Она жила в одном районе с Нелли Аркадьевной, и как-то зашла к своей тетке на чай. Там сидела давняя подруга свекрови, из тех, с которыми дружили еще со школы. И та, между делом, за печеньем и сплетнями, сказала:
– А Нелька-то, помнишь, как мучилась? После Бориса-то хотела еще одного ребенка, а не получилось. Сколько лет ходила к врачам, сколько денег отнесла. Не вышло.
Жанна рассказывала это просто, без задней мысли. А я после ее слов долго сидела, забыв про остывший обед. Я впервые увидела в Нелли Аркадьевне не врага, а женщину, которая сама прошла через то же самое и проиграла. Только понять – не значит простить.
Вот почему я ничего не сказала свекрови, когда я увидела две полоски на тесте. Я и сама не сразу поверила в то, что вижу. Переделала тест, потом еще раз. Стояла в ванной, смотрела на три теста, разложенных на краю раковины, и не знала, что делать: рассмеяться или заплакать.
Рассмеялась. Громко, на всю квартиру, тем смехом, от которого свекровь морщилась. Борис прибежал из кухни с недоеденным бутербродом. А когда понял, что случилось, сгреб меня в охапку и закружил, натыкаясь на стены тесной ванной.
***
Всю беременность мне удавалось скрываться от свекрови, иногда буквально: я уезжала к маме, к подругам, когда Нелли Аркадьевна грозилась приехать. А та словно сошла с ума, писала мне сообщения, передавала с Борисом подарки для малыша– подарки! Мне-то она ничего не дарила.
Но я не хотела ее видеть. Мне было страшно, что свекровь испортит это счастливое время.
Тем не менее в палату Нелли Аркадьевна пришла раньше Бориса. Конечно. Она всегда приходила первой: на именины, на субботние обеды, на разбор моих ошибок.
Я лежала на кровати, после родов тело было чужим, тяжелым, гудело от усталости. Даже счастлива была, что Борис оплатил мне отдельную палату, не хотелось никого видеть.
Медсестра только что принесла дочку, положила рядом. Нелли Аркадьевна подошла к кроватке, наклонилась, и – я видела со своей койки – губы у нее задрожали. Она взяла внучку на руки, прижала к себе, и по щекам потекло.
Впервые за все эти годы я увидела, как свекровь плачет. И на секунду – может быть, на полсекунды – мне стало ее жалко. Та женщина, которая мучилась, ходила по врачам, наконец держит на руках то, чего ей не досталось.
А потом медсестра подошла поправить пеленку, и Нелли Аркадьевна сказала ей, не оборачиваясь ко мне, вполголоса, но в палате каждое слово слышно:
– Видели, какая внучка у меня красивая? Мать-то у нее пустышка, ну да ничего, главное – девочка в нашу породу пошла.
Медсестра вежливо улыбнулась и отошла. А я лежала и понимала: мне больше не больно. Словно все обиды за эти годы разом перегорели.
Нелли Аркадьевна покачивала внучку, бормотала ей что-то, поправляла чепчик. Я спустила ноги с кровати. Пол был холодный – этот холод я помню до сих пор, он прошел через ступни вверх по ногам и вытолкнул меня на ноги. Подошла к свекрови и протянула руки.
– Дайте мне мою дочь.
Нелли Аркадьевна подняла глаза – мокрые, красные – и увидела что-то в моем лице, потому что руки ее чуть разжались. Я взяла ребенка, прижала к себе. Девочка была теплая, почти невесомая, пахла чем-то молочным и больничным одновременно.
– Вы сейчас плачете, Нелли Аркадьевна, – сказала я негромко, но так, что слышала вся палата. – Только плачете вы не от радости за меня. Вы сами не смогли родить второго ребенка. Я это знаю. И мне от этого было бы больно за вас? Если бы вы не потратили все эти годы на то, чтобы мне это же самое ставить в вину. Вы сейчас назвали меня пустышкой при чужих людях, при медсестре. Вы говорите обо мне так, будто я, мать, не имею к этой девочке никакого отношения.
Нелли Аркадьевна побелела. Губы шевельнулись, но она не смогла произнести ни звука.
– Моя дочь – не ваш второй шанс, – сказала я. – Она – мой ребенок. И пока вы не научитесь уважать ее мать, вы ее не увидите.
И тут Борис – он стоял у двери, я не заметила, когда он вошел – сказал то, чего я от него не слышала ни разу за всю жизнь. Целую фразу произнес, от начала до конца, не замолчав на середине:
– Мам, Тома права. Езжай домой.
Нелли Аркадьевна посмотрела на сына, перевела взгляд на меня, на сверток в моих руках. Развернулась – и вышла.
***
К весне снег растаял, природа ожила – а в нашей жизни началась новая глава. Борис однажды вечером положил передо мной ключи от квартиры.
– Я давно копил на новую квартиру, – сказал он. – Теперь переедем со съемной.
Я посмотрела на ключ, потом на мужа и крепко поцеловала его. Борис наконец сделал свой выбор, выбрал меня и нашу дочку Полину, и я была благодарна.
Нелли Аркадьевна видит внучку, когда Борис привозит дочку к ней по субботам. Я на эти встречи не езжу. Свекровь ни разу не позвонила мне, ни разу не сказала ничего похожего на извинение. Борис говорит, что она с внучкой ласковая, тихая, совсем другая. Может быть, ведь Полина – ребенок, о котором Нелли Аркадьевна всегда мечтала. Но я все же слежу, чтобы дочка не проводила с бабушкой много времени. Я не забыла и не простила, как та называла меня пустышкой, и не хочу, чтобы Полина слышала такие слова.
Борис однажды попросил меня:
– Будь помягче к маме, прости ее.
Я ответила только:
– Некоторые вещи простить нельзя, особенно если сам человек о них не жалеет.