В предыдущей главе:
В особняке Ширяевых врач предупреждает Гордея: истощенная Марфа выживет лишь при полном покое. Ширяев селит дочь с внуком у себя и объявляет жене Анне о решении усыновить Егора, сделав его главным наследником. Опасаясь за долю своих сыновей, Анна решает тайно бороться.
Утром Гордей искусно внушает Марфе сомнения о смысле возвращения на хутор. А очарованный новой роскошью Егор сам просит остаться, и мать с тяжелой болью смиряется с этим выбором ради благополучного будущего сына.
Весть о том, что Гордей назначил Егора своим наследником, доводит до истерики Пелагею. Она требует от мужа защитить будущие капиталы их сына, но Макар жестко пресекает жену, категорически запрещая вмешиваться в решения тестя.
Тем временем на хуторе наемники Гордея спасают хлеб Ивана. Также полностью погашены долги плотника. Получив долгожданную свободу, Иван осознает: без семьи ферма окончательно лишена смысла. Узнав, что Марфа упала в обморок накануне и пока что не вернется домой, Иван на рассвете мчится к тестю.
Глава 28
Массивные кованые ворота особняка Ширяевых тяжело и с жалобным лязгом подались под напором Ивана Савельева. Дюжий охранник, отброшенный нечеловеческой силой обезумевшего плотника, со стоном сползал по чугунной решетке забора, хватаясь за ушибленную спину.
Шел третий день с того момента, как Марфа и Егор остались в этом доме. Иван, пыльный, насквозь пропахший едким конским потом и сырой хуторской землей, взлетел по ступеням парадного крыльца. Он рывком распахнул тяжелые входные двери и ворвался в просторный холл купеческого дворца.
Иван остановился посреди залы, тяжело, со свистом втягивая раздувающимися ноздрями воздух, густо пропитанный ароматами пчелиного воска, французских духов и кубинских сигар.
— Марфа! — его раскатистый, дикий крик ударил в высокие своды лепного потолка. — Марфа! Выходи!
На шум из боковых дубовых дверей столовой неспешно вышел Гордей Ильич. Ширяев был абсолютно спокоен, сыт и надменен. Он вышел в распахнутом домашнем бархатном халате глубокого бордового цвета, держа в унизанных перстнями пальцах дымящуюся сигару.
Двое казаков из охраны, лязгая саблями, бросились было к Ивану из глубины коридора, чтобы скрутить его, но купец ленивым, едва заметным жестом руки остановил их. Ему не нужна была потасовка в доме.
— Чего орешь, плотник, как на пожаре? Чего вломился, Савельев? — ровным, почти будничным басом спросил Гордей, останавливаясь в нескольких шагах от зятя.
— Зовите Марфу, — хрипло ответил Иван, не двигаясь с места. — Я за ней приехал.
Гордей затянулся сигарой, выпустил дым и смерил Ивана тяжелым взглядом.
— Не пойдет она к тебе. Лежит она. Болеет. Ей покой нужен, а не твоя телега.
В этот момент на галерее второго этажа слабо скрипнула половица. Опираясь на резные деревянные перила, появилась Марфа.
Иван вскинул голову. Сердце в его груди ударило так сильно, что перехватило дыхание. Марфа была бледна, но она больше не походила на изможденную крестьянку. Она куталась в длинный, дорогой шелковый пеньюар глубокого изумрудного цвета — подарок Анны Панкратовны. Этот шелк ложился на нее так естественно, словно она никогда и не покидала отцовский дом.
— Марфа... — голос Ивана дрогнул, сорвавшись на шепот. Он сделал неуверенный шаг к лестнице. — Собирайся. Хлеб убран. Я за тобой приехал. Едем домой.
Марфа судорожно вцепилась в лакированные перила. Она смотрела вниз, на мужа. На его грязные сапоги, оставляющие комья сухой глины на белом мраморе. На застиранную холщовую рубаху. Пропасть между ними сейчас казалась непреодолимой.
— Ваня... — ее голос прозвучал тихо и испуганно. Она отвела взгляд. — Я не могу сейчас. Доктор строго запретил мне трястись в телеге. Мне лежать нужно.
Иван застыл, не веря своим ушам.
— Я тебя на руках донесу, слышишь. На мягком сене уложу. Марфа, ты чего?
— Оглох, Савельев? — Гордей сделал шаг вперед, перекрывая Ивана своей широкой спиной. — Ей покой нужен, а не твое сено. Уходи. Пусть дочь хоть немного по-человечески поживет.
Иван даже не посмотрел на тестя. Он смотрел только вверх, на женщину в шелках.
— Марфа... — с невыносимой болью произнес он. — Скажи, что ты вернешься.
Марфа отвернула лицо в сторону, по щеке покатилась слеза. Мягкая постель, тепло и отсутствие страха за завтрашний день уже начали отравлять ее волю.
— Я вернусь, Ваня... — прошептала она, пытаясь успокоить и его, и свою совесть.
— Если к воскресенью лучше станет... может, я с Егоркой вместе приеду. Жди нас к обеду. Езжай, Ваня... Езжай домой.
Эти неуверенные, жалкие слова ударили Ивана Савельева сильнее любой свинцовой пули. «Может, приеду». Комфорт и безопасность отцовского дворца уже начали разъедать ее решимость, как ржавчина разъедает самую крепкую сталь. Иван опустил руки. Его широкие плечи поникли. Он всё понял.
Плотник молча вышел за дверь, растворившись в холодной осенней темноте, провожаемый довольной усмешкой Гордея.
А на следующий день в особняке Анисимовых разыгралась буря совершенно иного порядка.
Пелагея Гордеевна, получив от мужа жесткий, унизительный отказ вмешиваться в дела отцовского наследства, поняла, что Макар ее не поддерживает. Миллионщик Анисимов предпочел сохранить выгодный коммерческий союз с Гордеем, наплевав на амбиции собственной жены. Взбешенная, снедаемая черной желчью и уязвленным тщеславием, Пелагея решила действовать сама. Ей нужно было своими собственными глазами увидеть, что происходит в доме отца.
В будуаре царила суета. Горничная Дуняша, стоя на коленях, торопливо разглаживала подол нового, громко шуршащего платья из плотной бордовой тафты.
— Аккуратнее, не помни волан! — раздраженно бросила Пелагея, глядя на себя в трельяж. — Достань соболью горжетку. Ту, что с лапками.
— Так ведь тепло на дворе, Пелагея Гордеевна, — робко подала голос горничная, приподнимаясь. — Спаритесь в мехах-то.
— Делай, что сказано, — Пелагея выхватила меха из рук девушки и брезгливо набросила их на плечи. — Я еду к батюшке, в отцовский дом. Вели закладывать выезд.
— А Макару Ивановичу что передать, ежели спросят?
— Скажешь — поехала проведать тяжело больную сестрицу. Исполняю родственный долг, — Пелагея скривила напудренные губы в холодной усмешке. — Заодно и погляжу как там этот… новый наследник освоился… Егорка, которого батюшка в дом притащил.
Она нервно поправила шляпку, затянула шелковые перчатки и вышла, громко стуча каблуками.Через полчаса лакированный экипаж Анисимовых подкатил к парадным дверям отцовского дворца. Пелагея, шурша юбками, поднялась по лестнице, намереваясь сразу пройти в гостевое крыло. Но до покоев Марфы она не дошла.
В широком, залитом светом коридоре второго этажа Пелагея резко остановилась. Перед огромным, в человеческий рост зеркалом в резной раме стоял десятилетний Егор.
Деревенский мальчишка, который еще вчера бегал в застиранном сукне, сейчас примерял новый, с иголочки, темно-синий мундир с золотыми пуговицами. Мундир сидел безупречно, облегая крепкую, жилистую фигуру. Рядом, сложив руки на груди, стояла Анна Панкратовна.
Она холодно, оценивающе наблюдала за примеркой, словно полководец, инспектирующий вражеского солдата. Пелагея, увидев это чудесное преображение, почувствовала, как внутри нее всё закипает от черной зависти.
— Батюшки-светы... Кого я вижу, — протянула Пелагея, подходя ближе и часто обмахиваясь веером, словно пытаясь разогнать воображаемый запах деревни. — Неужто это ты, Егорка? Смотрю, дед тебя в столичное сукно обрядил. Прямо не узнать.
Егор обернулся, глядя на тетку спокойным, не по-детски серьезным взглядом.
— Думаешь, раз мундир нацепил, так сразу благородным барином стал? — продолжала злобно шипеть Пелагея, оглядывая его с ног до головы. — Мундир-то сидит как влитой, портной постарался. Да только манеры твои хуторские под ним не спрячешь. Руки-то покажи? Как были в коровьем навозе да в мозолях, так и остались! Мой Митенька по-французски изъясняется и в благородных собраниях блистает, а тебе всё равно только с конюхами да плотниками на заднем дворе разговоры вести. Порода не та.
Мальчик даже не покраснел. Он не опустил глаз в пол, как сделал бы любой другой ребенок на его месте. Егор с достоинством поправил жесткий, накрахмаленный воротник мундира и посмотрел на Пелагею исподлобья. Тем самым тяжелым, давящим, абсолютно ширяевским взглядом, от которого у приказчиков в конторе подкашивались ноги.
— А мне дед Гордей сказал, тетя Пелагея, что ваш Митя — кисейная барышня, — ровным, почти взрослым голосом ответил Егор.
Пелагея задохнулась от неслыханного, невероятного возмущения. Ее напудренные щеки мгновенно покрылись красными пятнами, перламутровый веер в руках мелко затрясся. Она резко повернулась к Анне, ожидая поддержки и защиты.
— Анна Панкратовна! Вы слышите?! Вы слышите, как этот деревенский дикарь со мной разговаривает?! И вы, законная жена, позволите этому хаму жить под одной крышей с вашими благородными сыновьями?! Он же их дурному научит!
Анна Панкратовна перевела взгляд с мальчика на Пелагею. На ее идеальном, алебастровом лице появилась тонкая, ледяная, уничтожающая усмешка. Она смотрела на старшую дочь Гордея сверху вниз, как на пустое место.
— Я позволяю в этом доме только то, что считаю нужным, Пелагея, — чеканя слова, тихо произнесла Анна. — Ваш племянник, безусловно, неотесан и груб. Но он слово в слово повторяет то, что вчера вложил в его голову ваш отец. А вам я бы настоятельно советовала следить за своим тоном в моем присутствии. Идите к сестре, если уж пришли, и не устраивайте сцен.
Пелагея судорожно сглотнула и, подхватив тяжелые юбки, поспешила прочь от ледяного взгляда мачехи. Но не успела она сделать и десяти шагов по коридору, как тяжелые двери кабинета распахнулись.
На пороге возник Гордей Ильич. Он хмуро оглядел коридор, задержав взгляд на новом мундире Егора, а затем перевел свои тяжелые, немигающие глаза на старшую дочь. Пелагея мгновенно сжалась, чувствуя, как внутри всё леденеет.
— Ты, кажется, пришла сестру проведать, Пелагея, — глухо, не повышая голоса, произнес Гордей, и в его басе зазвучала нескрываемая угроза. — А не скандалы в моем доме устраивать и на внука моего шипеть.
— Батюшка... да я же только сказать хотела... — Пелагея начала нервно пятиться, пытаясь оправдаться.
— Ты уже всё сказала, — жестко перебил ее отец, указывая пальцем в сторону гостевых покоев. — Иди к Марфе, раз пришла. И чтоб тихо мне.
Пелагея, вспыхнув от двойного чудовищного унижения — сначала от мачехи, а теперь и от отца — бросилась к гостевой спальне. Едва закрыв за собой дверь в комнату Марфы, она дала волю всей своей накопившейся, удушающей желчи. Ей нужно было немедленно кого-то растоптать, чтобы вернуть себе ощущение значимости.
Марфа лежала в постели, бледная, сливающаяся с белизной крахмальных подушек. При виде сестры она попыталась приподнять
— Лежи, лежи, мученица наша, — с мягкой, обволакивающей, но насквозь отравленной ядом улыбкой произнесла Пелагея, присаживаясь на самый краешек матраса. — Я же проведать пришла по-родственному. Смотрю на тебя, Марфа, и сердце кровью обливается. Одиннадцать лет ты на хуторе жилы рвала, гордость свою тешила. И что в итоге? Ни здоровья, ни покоя, ни денег. Только мозоли, долги да пустая утроба.
Марфа судорожно втянула воздух, слова сестры резанули по свежей, еще кровоточащей ране.
— Уйди, Пелагея... — слабо прошептала она, отворачиваясь к стене и натягивая край одеяла. — Не трави душу. Мне покой нужен. Доктор велел. Ваня всё исправит. Он за мной приедет... Я на хутор свой вернусь.
— Вернешься, конечно, вернешься, — Пелагея сочувственно, картинно вздохнула, но в ее прищуренных глазах блеснул холодный, расчетливый огонь. — К венчанному мужу завсегда возвращаться положено, закон Божий того требует. Как только на ноги встанешь — сразу в телегу, на солому, и обратно. К печи, к коровам, в грязь да в навоз. И мужа своего утешать будешь. А вот Егорка-то... Егорка здесь останется.
Марфа вздрогнула всем телом, словно ее ударили током, и резко повернула голову к сестре. Глаза ее расширились.
— Что ты хочешь сказать? Мы договорились с батюшкой, он учиться будет…
Пелагея изящно поправила кружева на рукаве и наклонилась еще ближе, обдав Марфу тяжелым, удушающим запахом французских духов.
— Договорились? Ох, святая простота... — Пелагея тихо, снисходительно рассмеялась. — Я его сейчас в коридоре видела. Стоит твой Егорка в новом мундире с золотыми пуговицами, перед зеркалом крутится, как настоящий барчук. Анна Панкратовна вокруг него ходит, присматривается. Гордей Ильич его уже своей собственностью считает, фамилию ему менять собрался через Синод. Всё, Марфа. Мальчик больше не Савельев. И мальчик больше не твой.
— Неправда... — прошептала Марфа, комкая простыню. — Он мой сын. Он будет к нам приезжать.
— Приезжать? На час по воскресеньям? Как бедным родственникам милостыню привозить? — Пелагея безжалостно продолжала бить в самую уязвимую точку. — Ты думаешь, он долго будет ваш хутор помнить? Да через полгода в этом особняке, с гувернерами да французскими булками, он на ваши грязные сапоги и смотреть не захочет. Забудет он и запах пашни, и плотника своего отца. А ты уедешь. Будешь там, на хуторе, у окошка сидеть да ждать, когда Гордей Ильич соизволит тебе твоего же сына на денек в гости прислать. Если, конечно, у Егорки уроков танцев не будет.
Пелагея встала с кровати, расправляя шуршащие юбки.
— Ради чего ты всё это терпела, Марфа? Отца когда-то предала, нищету выбрала, лишь бы с любимым Иваном вольной быть... А в итоге твой распрекрасный, гордый Иван сам же сына Гордею и продал. За стопку кредитных билетов продал, чтобы долги свои закрыть и машины починить. Ты теперь вроде как и при муже, а вроде как и бездетная. Ни там, ни здесь. Лежи, сестрица, поправляйся. Тебе еще долго плакать придется.
Дверь в спальню Марфы тяжело, со скрипом отворилась. На пороге стоял Гордей Ильич.
— Я тебе, кажется, разрешил сестру проведать, Пелагея, — не повышая голоса, произнес Гордей, входя в комнату. — А не ядом змеиным в моем доме плеваться. — Твое дело теперь — за широкой спиной у Макара Анисимова сидеть да помалкивать в тряпочку. И заруби себе на своем напудренном носу: Егор — мой наследник. Я так решил. Точка. А если я еще раз услышу, что ты к сестре с упреками лезешь или внука моего деревенщиной называешь — я тебе живо дорогу в этот дом закрою навсегда. Ступай к мужу.
Пелагея, вспыхнув от чудовищного унижения, вылетела из спальни в слезах. Она окончательно, всем своим нутром осознала, что Марфа и Егор заняли недосягаемое место в планах отца, и ее ветвь семьи навсегда отрезана от большой власти и больших денег.
А Марфа осталась лежать на подушках, глотая горькие, безмолвные слезы. Жестокие, злые слова Пелагеи о "продаже мужа" пробили ее слабую броню и ударили в самую точку, в самую больную рану ее просыпающейся совести.
К концу этой страшной, изматывающей недели жизнь Ивана Савельева на хуторе окончательно потеряла всякий смысл.
Днем к Ивану на двор робко, озираясь по сторонам, зашел староста Митрич. Общинники, увидев, как Иван быстро решил свои вопросы, и как на его защиту встал сам миллионщик Гордей Ширяев, мгновенно сменили свой завистливый гнев на трусливое заискивание. Они больше не смели ломать заборы. Они пришли просить милости.
— Ваня... — Митрич снял засаленную шапку, подобострастно лебезя и низко кланяясь. — Мы тут на сходе вчера порешили... Ты, Иван, зла-то на нас не держи за машину ту. Бес попутал мужиков с голодухи. У тебя вон вода во дворе из трубы бьет чистая, хорошая, как слеза. А у нас колодцы пересохли вконец. Может, разрешишь бабам деревенским по ведерку брать? Мы заплатим. За копеечку малую…
Иван, точивший шило, поднял на старосту глаза.
— Ты у меня за копеечку воду просишь, Митрич? — голос Ивана был сух и страшен, как шелест песка. Он с силой, так, что треснуло крепкое дерево, всадил острое шило в столешницу. — Вы у меня жизнь мою забрали. Пейте из своей вонючей лужи. И чтоб духу вашего, гнилого, за моим забором больше не было. А сунетесь хоть на шаг — из ружья картечью положу без предупреждения. Пошел вон.
Митрича сдуло ветром. Иван прогнал старосту, но легче ему не стало. Он был полностью независим, но он был абсолютно выжжен изнутри. Вся его жизнь теперь сводилась к одному-единственному ожиданию. Он жил только ради воскресенья.
Наступил долгожданный субботний вечер. Канун того самого дня, когда Марфа обещала приехать с Егором на хутор. В Иване словно проснулась новая жизнь. С ожесточенным, почти религиозным рвением он вымыл полы в избе, выскребая широкие доски речным песком до белизны и желтизны. Он достал со дна сундука свою лучшую, праздничную рубаху с вышивкой. Изба снова наполнилась светом и запахом живого дома.
Вечером Иван вышел на крыльцо. Он с гордостью посмотрел на свой восстановленный хутор. Он был абсолютно уверен: завтра Марфа увидит всё это своими глазами. Увидит, что он снова крепко, нерушимо стоит на ногах и останется здесь. Останется навсегда.
Иван улыбнулся. Впервые за долгое, очень долгое время искренняя, теплая улыбка тронула его суровое лицо. Иван вернулся в избу и сел за чистый, скобленый стол в ожидании завтрашнего утра. Он бережно, с нежностью положил рядом с собой маленького деревянного коня, которого выстругал когда-то для маленького Егора.
Иван сидел, вслушиваясь в ночную, спокойную тишину, с замиранием сердца ожидая рассвета….
Продолжение следует….
Уважаемые читатели! Каждая новая часть повести "Крутой Яр. Проклятие отца" публикуется на моем канале ЕЖЕДНЕВНО. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующую часть.
Предыдущая глава: https://dzen.ru/a/aisoEOUO43TpsJZF
--------------
Материалы канала "Крутой Яр. Проклятие отца" являются объектом авторского права. Запрещено любое копирование и распространение (в том числе путем копирования на другие сайты), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
© Елена Богич. 2026