Мама думала, я сплю.
Я не сплю в два ночи уже третью неделю.
Встала попить воды — и остановилась в коридоре. На кухне горел только свет над плитой. Жёлтый, тусклый. Мама сидела за столом в старом халате — зелёном, с вытертыми манжетами. Я помню этот халат с детства. Он висит на крючке в прихожей двадцать лет, и я никогда не думала о нём. Просто висит.
Она не плакала. Хуже — она сидела тихо. Руки сложены на столе. Чашка остыла давно. Она просто смотрела в окно на чёрный двор.
Холодильник гудел.
Он всегда гудел — когда папа поздно приходил с работы. Я лежала в детской и слышала: хлопнет дверь, загудит холодильник, потом голоса. Я засыпала под этот звук. Думала — порядок, все дома.
Теперь папа живёт на Профсоюзной. С Викой. Ей двадцать шесть.
Я узнала из маминой ленты — она не знала что я за ней слежу. Фото появилось в рекомендациях: Сочи, набережная, он держит её за плечи. Загорелый. Улыбается. Под фото — восемьдесят четыре лайка от людей которых я не знаю.
Мама тот пост не лайкала. Просто смотрела, наверное.
Я зашла на кухню.
— Мам.
Она обернулась. Быстро выпрямилась. Взяла чашку — как будто просто сидела пила чай.
— Не спишь?
— Не сплю.
Она кивнула. Встала, вылила холодный чай в раковину.
— Иди ложись. Завтра пары.
Я смотрела на её спину. Плечи под халатом — узкие. Я не помнила что мама такая худая. Когда она успела.
— Мам, ты нормально?
— Нормально. Иди.
Она не обернулась.
Я вернулась в комнату. Легла. Уставилась в потолок. Холодильник продолжал гудеть.
Телефон лежал рядом. Я открыла переписку с Лёшей. Последнее сообщение — три недели назад, он поздравлял меня с поступлением. Я ответила смайликом.
Напечатала: «Лёш, ты спишь?»
Три минуты. Потом:
«Нет. Что случилось»
Без вопросительного знака. Он всегда так пишет когда чувствует.
Я смотрела на экран долго. Потом написала — не всё. Только главное. Про маму в халате. Про чашку. Про то что холодильник гудит, а в квартире тихо как в чужой.
И ещё кое-что написала. То, о чём думала уже две недели.
Лёша не отвечал минут пять.
Потом:
«Ты понимаешь что ты просишь»
Я написала: «Да»
Ещё пауза.
«Ладно»
Я положила телефон экраном вниз. Закрыла глаза.
Холодильник гудел.
Сестра позвонила в половину третьего ночи.
Я не сразу понял что она говорит. Сидел на кухне, ел холодный рис из кастрюли, смотрел в телефон. Обычный вторник.
Она говорила тихо. Быстро. Я слушал и ел. Потом перестал есть.
— Лёш, ты спишь? — спросила она в конце.
— Нет. Что случилось.
Она рассказала.
Я знал про Вику. Папа сам сказал — месяцев восемь назад, позвонил, говорил про «всё сложно» и «ты поймёшь когда вырастешь». Мне двадцать девять. Я не понял.
Маме тогда не позвонил. Не знал что сказать.
Слушал Катьку и смотрел на экран телефона. Там была фотография — Катька сама скинула, две недели назад. Папа и Вика на набережной. Он улыбается. Я эту улыбку знаю — он так улыбался на наших днях рождения. Широко, немного в сторону, как будто краем.
Вика на фото — светлые волосы, белые зубы. Обычная.
— Лёш. Ты слышишь меня?
— Слышу.
Она сказала что просит. Я слушал и думал про маму. Про то как она в девяносто девятом году продала золотые серьги — папины подарок со свадьбы — чтобы купить мне куртку перед армией. Я тогда не понял зачем. Потом понял.
— Ты понимаешь что ты просишь, — сказал я.
— Да.
Пауза.
— Ладно.
Положил трубку. Доел рис. Помыл тарелку.
Вика работала в каком-то агентстве на Таганке. Это я выяснил через общих знакомых — не сразу, не торопился. Две недели просто жил как жил. Ходил на работу, возвращался, смотрел в потолок.
Потом написал ей в инстаграме. Просто так. Без плана.
Она ответила в тот же день.
Мы встретились три раза. Кофе, потом ужин, потом ещё раз. Она смеялась громко — запрокидывала голову. Я заметил что этот смех у неё уже готовый. Отрепетированный. Как будто долго тренировалась.
Папины духи я почуял на второй встрече. Мужские, тяжёлые. Она не знала что я знаю.
Я ничего не говорил.
На третий раз она сама.
Я ехал домой на букашке. За окном — Садовое, пробка, дождь. Сидел у окна, смотрел на красные огни впереди.
Думал не о ней.
Думал о папе. О том каким он был когда я был маленький. Возил меня на рыбалку — вставали в пять утра, мама давала с собой термос и бутерброды с колбасой. Папа учил забрасывать удочку. Я ни разу ничего не поймал, но это было неважно.
Телефон завибрировал.
Папа.
Я смотрел на экран пока он не перестал звонить.
Бэшка стояла в пробке на автобусной полосе. Дождь усиливался. Где-то сзади кто-то кашлял.
Телефон завибрировал снова. Сообщение.
«Лёша нам надо поговорить»
Я убрал телефон в карман.
За окном текло по стеклу.
Я уже не плакала.
Не потому что прошло. Просто кончилось что-то внутри — как вода в кране. Крутишь, крутишь, а там уже пусто.
Жила как жила. Вставала в семь. Варила кашу — на одного, Катька ночевала у подруги. Мыла посуду. Шла на работу. Возвращалась. Снова каша. Снова тихо.
Халат висел на крючке в прихожей.
Я его не снимала. Не думала о нём. Просто висит — зелёный, с вытертыми манжетами. Двадцать лет висит. Я его купила на распродаже в торговом на Соколе, ещё когда Лёшка только пошёл в школу. Серёжа тогда сказал — зачем такой старушечий. Я смеялась.
Серёжа.
Я давно перестала называть его так даже про себя. Просто — он. Или никак.
В пятницу вечером позвонила Катька.
Говорила быстро, про что-то институтское, про подругу, про кино. Я слушала и гладила скатерть на столе — там была затяжка, я всё время её трогала пальцем. Краем слышала Катькин голос и думала что она похожа на него. Те же паузы перед словами. Та же манера — сначала говорит, потом думает.
— Мам, ты слышишь?
— Слышу, Кать. Слышу.
После звонка долго сидела с телефоном в руке.
За окном темнело. Я встала, поставила чайник, достала чашку. Одну.
Звонок в дверь раздался в девять вечера.
Два коротких.
Я застыла у плиты.
Два коротких — это всегда был он. Лёшка звонит один длинный, Катька вообще не звонит — просто открывает своим ключом. А он всегда — два коротких. Двадцать лет.
Я поставила чашку на стол.
Пошла в прихожую. Остановилась у двери. Посмотрела на халат на крючке.
Открыла.
Серёжа стоял на площадке. Без цветов. В той самой куртке — тёмно-синей, я её ему дарила на сорок лет. Он похудел. Или просто показалось в свете лестничной лампочки.
Смотрел на меня. Молчал.
Потом:
— Тань. Можно войти?
Я смотрела на него. На эту куртку. На то как он стоит — чуть ссутулившись, руки в карманах. Он всегда так стоял когда не знал что сказать.
Двадцать лет я открывала эту дверь.
За спиной тихо скрипнула дверь Катькиной комнаты — я не слышала как она вернулась.
Я не обернулась.
Смотрела на Серёжу.
Он ждал.
Я медленно сняла халат с крючка. Аккуратно сложила. Положила на полку над вешалкой.
И закрыла дверь.
Два замка. Щёлк. Щёлк.
За дверью было тихо. Он не уходил — я слышала как он стоит. Потом — шаги. Медленные. Лестница.
Я вернулась на кухню. Чайник уже вскипел.
Налила одну чашку.