Когда из холодильника пропала третья курица за неделю, я поняла, что с мужем что-то не так.
Нет, Борис не злоупотреблял. Разве что пивасик по пятницам, да и то одна бутылка, не более. Не был гулящим, какое гулянье, если человек с утра на поле, вечером с поля, между полем и домом только уазик, и тот служебный. Борис был агрономом в «Загорской», это сельхозпредприятие за Деулино, двадцать минут от нашей Лозы, если не застрянешь на грунтовке. Работа тяжелая, грязная, и, что меня всегда удивляло, ему нравилась.
Тут стоит объяснить, что за человек был мой муж.
Борис говорил мало. Спросишь – ответит «нормально». Переспросишь – повторит «нормально». На третий раз добавит «надо» и уйдет в коридор обуваться.
За десять лет брака я привыкла к этому «нормально», оно стало фоном, вроде тиканья будильника на холодильнике. Будильник, кстати, механический, стрелки вечно отстают на двадцать минут, а еще иногда он поет. Сам, ни с того ни с сего заводится и поет. Борис купил этого «не народного, но вполне заслуженного певца» на барахолке еще до свадьбы, зачем-то поставил холодильник и объявил:
– Пусть будет.
Вот такой он был весь – пусть будет, пусть висит, пусть стоит.
Я работала воспитателем в детском саду и привыкла к тому, что день – это бесконечный разговор. Двадцать три ребенка, у каждого вопрос, у кого обида, у кого расстегнутая сандалия или развязанный шнурок.
Вечером возвращалась домой опустошенная. А Борис сидел за столом, молчал и ел.
– Как день? – спрашивала я.
– Нормально.
– На поле был?
– Был.
Котлеты, борщ, макароны по-флотски – он ел все одинаково, без комментариев. Ему было все равно, котлета это или картон.
Последние две недели Борис стал уезжать раньше, в шесть, когда я еще спала, а возвращался позже обычного. Рюкзак, который раньше валялся пустым в прихожей, теперь всегда был набит. Я подняла его один раз, когда Борис был в душе, и удивилась: килограммов пять, не меньше.
А еще появились царапины, свежие, розовые, на тыльной стороне обеих рук. Я поинтересовалась:
– Откуда?
– Кусты на поле, – буркнул он и отвернулся.
– Какие кусты? Ты же с рожью работаешь.
Борис замолчал и насупился.
И еда. Я покупала по три куриные тушки разом, чтобы на полмесяца хватило. А они пропадали.
Я не ревновала. К кому ревновать? Борис в свои сорок восемь выглядел ровно на сорок восемь, обветренное лицо, чуть сутулая спина, бородка. Кому он нужен? Но мне было невыносимо другое, что у него появилась какая-то жизнь, о которой я не знала. Тайна, к которой я не имела доступа.
Я привыкла все контролировать: детей в группе, мужа дома, продукты в холодильнике... А тут – прореха.
Что-то ускользало, и от этого ныло под ребрами.
***
В субботу часов в десять зашла Зоя. Соседка из второго подъезда, подруга, если можно так назвать человека, с которым пьешь кофе от скуки и обсуждаешь чужие разводы. Зоя была сутулая, худощавая. Волосы она носила в небрежном хвосте, из которого вечно выбивались пряди.
– Чайник ставь, – велела она с порога и прошла на кухню, не дожидаясь приглашения.
От нее пахло дешевым стиральным порошком и сигаретным дымом, хотя Зоя утверждала, что бросила еще в марте.
Я щелкнула кнопкой чайника. Зоя села к столу, пододвинула к себе сахарницу и начала рассказывать про Валентину из третьего подъезда, у которой зять опять перевелся на другую работу.
– И как она его терпит, ума не приложу... – вздохнула она.
Я слушала вполуха и мешала остывший кофе, хотя сахар давно растворился. Думала про куриные тушки, про рюкзак, про царапины на руках Бориса.
– А твой где? – поинтересовалась Зоя, кивнув на пустую вешалку в прихожей.
– На поле. Где ему еще быть.
Зоя прищурилась и подалась вперед:
– Слушай, Клар. Я тебе давно хотела сказать. Я его видела на той неделе. уазик стоял за Вифанским прудом, возле леса. Не на поле, возле леса. Там дорога к старым штольням.
– К каким еще штольням?
– Ну, песчаные разработки. Там ямы, завалы, лезть – ноги переломаешь. Зачем ему туда?
Я пожала плечами. В животе стянулось, не больно, а как-то тревожно.
– Может, есть кто у него, – обронила Зоя и отхлебнула чаю.
Сказано это было легко, между прочим, как говорят «может, дождь будет». Но мне не понравилось, как у нее дернулся уголок рта. Зоя жила одна три года. Муж ушел к продавщице из хозмага, и с тех пор Зоя относилась к чужим бракам с особенным интересом.
Примерно так, как человек после болезни следит за чужими анализами.
– Кому он нужен, – отмахнулась я.
– Ну, мало ли, – Зоя посмотрела в окно. – Мой тоже – кому нужен, кому нужен, а потом оказалось, продавщице из хозмага вполне нужен. Ты смотри. Я не лезу. Но уазик стоял там. И не один раз.
Мне потом говорили: подруга бы так не стала говорить. Подруга бы промолчала или преподнесла бы все иначе. Но Зоя... Она не хотела мне плохого, она хотела, чтобы мне было не лучше, чем ей. Это разные вещи, хотя со стороны выглядит одинаково.
После ее ухода я простояла у окна минут двадцать. Смотрела на парковку, на лужу возле подъезда, на рассыпавшийся на глазах бордюр, который никто не чинил.
Мысленно прокручивала в голове все, что знала: рюкзак, курицы, царапины, «кусты на поле», уазик у леса. И вспомнила.
Неделю назад Борис произнес что-то странное. Вечером после ужина, когда я убирала со стола, он вдруг выговорил:
– Там росомаха. В штольне.
Я обернулась. Он стоял на пороге кухни и смотрел на меня серьезно, без своего обычного «нормально». Смотрел и ждал.
– Какая росомаха в Лозе? – я даже усмехнулась. – Ты что, выпил?
– Нет. Не выпил. Росомаха. С щенками. Лапа пораненная, в капкане побывала. Я звонил в МЧС, они не поверили.
Я тогда покрутила пальцем у виска и продолжила мыть тарелки. Росомаха в Подмосковье, в каких-то штольнях… бред сивой кобылы. Борис постоял еще секунду, потом развернулся и ушел. Больше он об этом не заговаривал.
И вот теперь, стоя у окна, я вспоминала его лицо в тот момент, как он ждал, как смотрел, как я покрутила пальцем у виска…
Я быстро заморгала, часто-часто, будто соринка в глаз попала. Это у меня с детства, когда нервничаю, веки начинают жить своей жизнью. На работе этого никто не замечал, а Борис, наверное, замечал. Но никогда не говорил.
Я накинула ветровку, взяла ключ от машины и вышла.
***
Дорога от Лозы до Вифанского пруда – минут пятнадцать, если знать, где свернуть с трассы на грунтовку. Я знала, каждое лето ездила в те места за черникой. Пыльная, разбитая, с колеями от тракторов грунтовка вела через поле, потом ныряла в лес и петляла между березами, пока не упиралась в просеку.
Уазик Бориса стоял на обочине возле поваленной сосны. Именно там, где говорила Зоя. Мотор остыл, капот был холодный, я проверила ладонью. Значит, приехал давно.
Я огляделась. Тропинка уходила от дороги вниз, к оврагу, через густой подлесок. Не место для свиданий, это точно, и не место для прогулок. Лес был рабочий, запущенный, туда ходят за грибами, а не за романтикой.
Я пошла по тропинке. Земля была влажная, следы ботинок, крупные, глубокие, Бориса, вели вниз. Справа потянулся овраг, на дне которого чавкала бурая вода. Пахло прелой листвой, сыростью и чем-то еще – резким, звериным, чего я не могла определить.
Через триста метров тропинка оборвалась. Передо мной был провал с пологим земляным сходом в одну сторону и крутым обрывом в другую. Из стен торчали корни деревьев. Это и были штольни, заброшенные песчаные разработки. Земля вокруг входа была утоптана.
– Ну, Боря, – прошептала я. – Ну и что ты тут делаешь?
К дереву на краю была привязана веревка, толстая, строительная, в грязных потеках. Она уходила вниз, в темноту. Но рядом, левее, был пологий лаз, неширокий, с утоптанной тропой. Борис, наверное, расчистил его сам: убрал камни, примял крапиву по бокам.
И тут я услышала звук.
Звук был высокий, тонкий, жалобный, похожий на детский плач, только не совсем, что-то в нем было чужое, нечеловеческое. Он шел снизу, из глубины лаза, и от него у меня волоски на предплечьях встали дыбом.
Я стояла и слушала. Звук повторился, короткий всхлип, потом другой, потом скулеж, переходящий в тихое ворчание.
И голос Бориса. Негромкий, ласковый, я никогда раньше не слышала, чтобы он так разговаривал. Ни с кем. Ни со мной. Ни с нашей собакой, которую мы потеряли пять лет назад.
Слов я не разбирала, но интонация была как у человека, который успокаивает напуганного ребенка. Потом расслышала:
– Тихо, тихо, девочка, не бойся.
Я вошла в лаз, пригнулась, уперлась рукой в стену. Песчаник был влажный и холодный. Узкий ход через десять шагов расширился, потолок поднялся, и я оказалась в пространстве размером с гараж. Тусклый свет сочился сверху, через щели и корни, и этого хватало, чтобы увидеть главное.
Борис сидел на корточках. Метрах в трех от него у дальней стены лежала росомаха. Я знала росомах по картинкам – плоская голова, массивное тело, бурая шерсть. Но картинки не передавали главного: запаха. Густого, тяжелого, от которого глаза начинали слезиться. И размера.
Зверь был крупный, как средняя собака, только шире, ниже и куда мощнее. А страшные когти делали его облик еще и грозным, свирепым.
Левая передняя лапа была перевязана, я увидела бинт, грязный, бурый от земли и крови. Рядом, прямо на бинте, валялись куски ржавого капкана, разжатого, раскуроченного.
Борис это сделал. Мой Борис разжал капкан голыми руками…
Возле росомахи, прижавшись к ее боку, лежали три щенка. Маленькие, темные, мордастые, похожие на толстых барсучат. Один из них и скулил, тонко, жалобно, на одной ноте. Именно этот звук я приняла за детский плач.
Перед Борисом на земле стояла миска. В миске – курица. Рюкзак лежал рядом, раскрытый: бинты, перекись, пакет с крупой, бутылка воды…
Борис обернулся. Посмотрел на меня без удивления, без испуга, так смотрят люди, которые давно ждали и устали ждать.
– Я же говорил, – произнес он негромко. – Росомаха. С щенками.
– Господи, Боря… – выдохнула я.
У меня ноги стали ватными. Я прислонилась к стене лаза, и холодный песчаник уперся мне в лопатки.
Росомаха подняла голову и посмотрела на меня мутными желтыми глазами, но не зарычала, не оскалилась. Видимо, поняв, что опасности нет, положила голову обратно на землю.
Я стояла и смотрела на мужа. На его рабочие ботинки, на куртку с оттопыренными карманами, на руки в свежих царапинах, которые он объяснял кустами. Он сидел на корточках перед раненым зверем и кормил его моей курицей.
Захотелось заплакать. Но не от обиды, а от облегчения, что он не к женщине ходит. Что он не врал. Что он говорил правду тогда, на кухне, а я…
Я покрутила пальцем у виска и продолжила мыть тарелки…
Потом я пересмотрела этот день заново. И многое в нем оказалось не таким, как я думала. Зоя, которая обронила «может, есть кто у него» с этим своим дерганым уголком рта. Моя уверенность, что я все про него знаю. Мои десять лет снисходительного презрения к человеку, который просто не умел складно говорить.
Борис не умел ни просить, ни объяснять, он умел делать. Две недели каждый день он спускался сюда, чтобы кормить и ухаживать за диким зверем.
И молчал, потому что единственный человек, которому он попытался рассказать, посмотрел на него, как на ненормального.
Я села рядом с ним. Прямо на землю. Юбка, колготки, чистые утренние туфли – все стало грязным за секунду, но мне было плевать.
Один из щенков отлепился от матери, подошел ко мне и ткнулся мордой в колено. Я почувствовала через ткань его мокрый холодный нос и теплое, частое дыхание.
– Как ты ее нашел? – выдохнула я. – И как к ней подошел?
– Долго я к ней подступался, – отозвался Борис. – Неделю кидал еду издалека. Потом ближе подошел. Потом она перестала рычать.
– А лапа?
– Капкан браконьерский. Заржавел весь. Два дня разжимал.
Он помолчал и добавил:
– Я не мог их бросить.
Где-то наверху капала вода, мерно, ритмично, и этот звук тут, в полутьме, казался самым нормальным звуком на свете. Я сидела в заброшенной штольне, на сырой земле, рядом с мужем, которого десять лет считала пустым местом. Рядом с раненой росомахой, которой не должно было быть в Подмосковье. Рядом с тремя щенками, одного из которых я чувствовала коленом, теплого, живого, настоящего.
Я молчала. Впервые за десять лет мне не хотелось ничего говорить, ни о чем спрашивать, ничего контролировать. Борис сидел рядом и тоже молчал.
Щенок у моего колена засопел и прижался теплее, а будильник на холодильнике дома, вероятно, все так же отставал на двадцать минут, а может, и пел.
– Надо бы, – подумала я, – клич кликнуть.
В соцсетях наверняка есть волонтеры, они знают, что делать, они помогут. Но потом подумала: пусть. Борис не ребенок, он и сам все понимает. Зачем отнимать у него такое важное и нужное дело?