Автолавку слышно было от моста, старый фургон гремел на колдобинах так, что стекла в домах дребезжали. Я каждый четверг оказывалась у калитки, хотя нарочно не выходила. Просто совпадало, то грядки полоть, то белье снять. Совпадало – я себе так говорила.
Тихон Кузьмич тормозил у клуба, откидывал борт и стоял, сутулый, с лицом в глубоких бороздах, будто его самого годами пахали. Бабы подходили, здоровались, а он бурчал и взвешивал молча.
Только мне каждый раз в пакет попадало лишнее: то пачка масла, которую я не просила, то гречка. Я пыталась вернуть, а он отмахивался:
– Не выдумывай, следующий.
Сначала обижалась. Потом привыкла. А потом стало стыдно привыкать, и этот стыд сидел где-то под ребрами, ныл, напоминал о себе в сырую погоду. Кольцо обручальное Егора я крутила на пальце и думала: вот за ферму заплатят, отдам Кузьмичу за все.
Но ферма платила так, что на картошку хватало, а на масло – нет.
В тот четверг Раиса подошла к автолавке раньше всех. Я видела из-за плетня, как она что-то говорила Тихону, наклонившись к прилавку, а он мотал головой и двигал ящики. Раиса разносила почту по Гремячему, а заодно новости, которые никто не просил. Языком она работала побойчее, чем ногами.
Потом Тихон отпустил мне как обычно, я взяла пакет, пошла к дому. Катька крутилась рядом, и Кузьмич сунул ей карамельку из кармана, свою, не с прилавка.
Дочка схватила и побежала, а он даже не улыбнулся, только буркнул:
– Иди давай.
А уже на следующий день на ферме доярка Клавка спросила:
– Дарь, а правда, что Кузьмич тебе продукты задаром возит?
Спросила весело, но глаза были цепкие. Я ответила, что это ерунда, и отвернулась к своим коровам. Руки у меня ходили так, что подойник звякал о ведро.
Через день Раиса попалась мне у колодца. Набирала воду и улыбалась широко, с таким видом, что сразу хотелось отвернуться.
– Дарь, я гляжу, дети у тебя хорошо выглядят. Щечки вон какие. Молодец, справляешься.
Сказала и ушла, а я стояла с ведром и не могла сдвинуться. Не от ее слов, от того, КАК она это сказала. Будто погладила и одновременно ущипнула.
Вечером Катька прибежала со двора, где играла с соседскими. Забралась ко мне на колени, потерлась щекой и спросила тихо, серьезно:
– Мам, а дядя Тихон, он теперь наш папа будет? Светка сказала, что ее мама говорит...
Я замерла. Не от злости еще, нет. От того, что дочка смотрела с надеждой. Ей не сплетня была нужна, а отец. А я не могла ей этого дать.
Я уложила детей спать, вышла на крыльцо. Воздух пах прелой ботвой, осень подбиралась, по утрам уже ложился иней на капустные листья. Я знала, откуда ветер дует, и терпеть не собиралась.
На следующее утро пошла к Раисе. Она как раз выходила с сумкой почту разносить. Увидела меня и притормозила, подбородок чуть вперед выставила.
– Раиса Петровна, – сказала я и удивилась, как спокойно вышло. – Ты зачем бабам рассказываешь, что Кузьмич меня кормит? Какое тебе дело до моего пакета?
Она замахала руками, мол, ничего не говорила, люди сами видят, что ж я, виновата, что у людей глаза есть?
– Раиса, – я шагнула ближе. – Еще раз услышу – поговорим по-другому. Ты меня знаешь.
Она подхватила сумку, буркнула что-то и заторопилась по улице. Ноги несли ее быстрее обычного, и цветастый подол мелькал за штакетником. Я вернулась домой, села на табуретку и минуту просто сидела: ладони на коленях, пальцы подрагивают. Вроде и сказала все правильно, а внутри было пусто и гулко. А ведь было время – Раиса сама стучалась ко мне в дверь, зимой, с красными от мороза руками. Но об этом я тогда думать не хотела.
Притихла Раиса, да. На неделю. Только в четверг, когда автолавка снова загремела от моста, я заметила: Раиса стояла у клуба и разговаривала с Тихоном. Долго, впрочем, я не считала. Просто видела, как Тихон хмурился, как тер затылок ладонью.
А Раиса говорила и говорила, руки у нее ходили так, будто она комаров отгоняла.
В следующий четверг у автолавки собралась очередь: бабы из ближних домов, дед Митяй с палкой, молодая Танька с коляской. Я встала в хвост, сумка пустая, деньги в кармане, все, что оставалось с получки. Тихон торговал, как и всегда: взвесил, отсчитал, следующий.
Когда подошла моя очередь, Раиса вдруг заговорила. Стояла за мной, но голос поставила так, чтобы слышала вся улица:
– Кузьмич, ты Дарье-то опять двойную порцию положишь? Или нынче по совести?
Тихон поднял глаза. Лицо у него вздрогнуло на мгновение и снова застыло.
– Что я, а ничего я, – Раиса развела руками, обращаясь к очереди. – Одни на ферме спину гнут, другие так кормятся. Я сама к Кузьмичу подходила, просила в долг муки к празднику – отказал. А кому-то, видать, и без праздника отпускает.
В очереди стало тихо. Дед Митяй закашлялся. Танька с коляской уткнулась глазами в ребенка. Бабы же смотрели кто в землю, кто в небо. Никто не вступился.
Раиса почувствовала тишину и добавила уже мягче, заботливо:
– Я ж не со зла, Дарь. Просто непорядок это. Одним – в долг, другим – от ворот поворот. Обидно ведь.
Тихон хлопнул ладонью по прилавку:
– Хватит!
Но Раиса только отмахнулась, мол, я свое сказала, а дальше люди сами разберутся.
Меня накрыло разом. Не злость – тяжесть. Навалилась на плечи, как мешок с мокрым зерном. Ноги стали ватными, и я вцепилась в ручку сумки, чтобы руки не тряслись.
Я достала деньги, все, что были, мятые, мелкие. Положила на прилавок перед Тихоном.
– Тихон Кузьмич, отпусти ровно на эти деньги. Ни копейкой больше.
Тихон посмотрел на купюры, потом на меня. Глаза у него были больные. Он не сказал ни слова, отсчитал: хлеб, пакет молока, полкило сахара. Сдвинул ко мне.
Я забрала и пошла. Я шла, а внутри все дрожало мелко, часто. Катькины сандалии, перевязанные веревочкой, стучали по тропинке рядом. Когда дочка успела прибежать, не помню. Она взяла меня за руку, ничего не спрашивая, и пальцы у нее были горячие, а мои ледяные.
Дома я убрала хлеб в шкаф, молоко – в погреб. На ужин сварила картошку с постным маслом. Дети ели молча, Лешка все поглядывал на меня, но не спрашивал.
А я сидела и думала: ну вот, Дарья, теперь ты честная. Честная и голодная.
За окном ветер гнал по двору палую листву, она шуршала о стену сарая, сухо, тоскливо. Может, надо было промолчать? Взять, что кладут, и не выделываться? Гордость-то сытой не сделает. Но я тут же одернула себя. Нет, я не попрошайка. Я доярка, одна с детьми, найду выход, как-нибудь найду.
Вечером Лешка не пришел вовремя. Я ждала у окна, пока не стемнело. Он явился, когда на капустных грядках уже лежал иней. Руки у него были шершавые, другие. Не мальчишеские.
Я спросила, где был. Он ответил «у Саньки» и не посмотрел мне в глаза.
Правду я узнала случайно. Пришла на базу за комбикормом и увидела через забор: Лешка таскает ящики, а Кузьмич командует:
– Левее, не мешок, ящик.
Вот откуда мозоли. Вот откуда деньги на столе, которые я находила и не понимала. Сын помогал Тихону разгружать товар, а Тихон платил ему из своих. Лешка молчал, потому что знал: скажи он «от Тихона», и мать не возьмет.
Я не окликнула. Ушла за угол, прислонилась к стене и стояла, пока не отпустило.
А потом приехала проверка. Раиса написала на торговую базу, не поленилась, отнесла лично. Из района явились двое, сверили накладные, нашли недостачу. Тихону объявили при закрытом борте, но деревня узнала в тот же вечер.
Тихон приехал в четверг в последний раз. Деревня знала: снимают с маршрута. Он откинул борт, разложил товар. Руки двигались привычно, а взгляд был далекий, неживой.
Ко мне подошел отдельно, когда бабы разошлись.
– Прости, Дарья. Больше не получится.
Говорил он глухо, через силу. Я кивнула. Говорить не могла, горло свело.
Катька выскочила из-за угла, подбежала к фургону:
– Дядя Тихон, а конфетку?
Он полез в карман телогрейки, не за прилавок, а в свой карман, и достал карамельку. Свою, не из товара. Протянул Катьке и отвернулся, но я успела увидеть: рот у него пошел вниз, криво. И он быстро провел рукавом по лицу. Только пота не было, утро стояло холодное, осеннее, с инеем на траве.
Раиса наблюдала от своего палисадника, руки на заборе, подбородок задран. Довольная, получила, чего она так добивалась.
Вот тогда я дозрела. Не вспыхнуло, просто внутри что-то встало на место, как задвижка.
– Тихон Кузьмич, подождите, – сказала я громко. – Не закрывайте борт.
Он обернулся. Бабы, которые уходили с покупками, остановились. Раиса у палисадника замерла.
Я подошла к прилавку. Лешка стоял рядом, я не звала, он сам пришел, учуял.
– Раиса Петровна, – я повернулась к ней. – Ты вот довольна теперь? Старика с работы выгоняют, деревня без автолавки останется, а тебе хорошо?
Раиса дернулась, но я не дала вставить:
– А я помню, Раиса. Помню, как ты приходила ко мне зимой, по темноте. Петрович тогда все пропивал, а ты сидела с детьми голодная. Я тебя кормила. Картошкой, капустой, чем было. Бесплатно, без расчета. Ты брала и плакала. Забыла? А я – нет.
Раиса побелела. Губы у нее задрожали, она сделала шаг назад и схватилась за штакетник. Ни звука. Дед Митяй стукнул палкой о землю и сплюнул.
Я повернулась к Тихону.
– Кузьмич, сколько за нами? За все, что ты клал нам в пакет с весны?
Он молчал. Только качнул головой.
Я сняла кольцо. Обручальное, Егора. Оно сидело на пальце плотно, я крутанула, кожа побелела от усилия, но я стянула. Положила на прилавок на клеенку, рядом с весами.
– Вот. Это за все. Мы больше никому ничего не должны.
Лешка дернулся, но я положила ему руку на плечо. Кольцо лежало на клеенке, маленькое, тусклое, с царапиной, которую Егор оставил, когда чинил трактор.
Тихон смотрел на кольцо. Потом на меня. Потом взял его, протянул обратно. Я убрала руки за спину.
– Возьми, – сказал он хрипло.
– Нет, – ответила я. – Мы в расчете.
Развернулась и пошла к дому. Ноги несли сами, и земля под сапогами казалась мягкой, податливой. Заморозки ложились каждую ночь, а мне казалось, что уже весна.
До первого снега Катя пошла в школу в новых сапожках, Лешка купил на заработанные, уже по-настоящему, с оформлением. Тихона уволили, но он устроился сторожем на нашу ферму. Иногда мы пересекались у коровника, кивали друг другу, и этого хватало. Новый продавец приехал из района, молодой, равнодушный. Бабы вздыхали: не тот. Только теперь поняли, чего лишились.
Кольцо появилось на крыльце через неделю, на перилах, в обрывке газеты, без единого слова. Раиса по-прежнему ходит мимо с почтовой сумкой, глаз не поднимает. Мы не разговариваем.
Кольцо я ношу. Иногда кручу и думаю, может, Егор бы не одобрил? А может, как раз одобрил бы, он Тихона уважал. Только спросить уже не у кого.