Папка с нотами лежала на полу, раскрытая, листы веером. Я подняла ее, отряхнула. На первом листе остался рубчатый след от подошвы. Кто-то наступил, не заметил, пошел дальше. Впрочем, я знаю, кто это был, и знаю, что он заметил... Просто ему было все равно. Ему – моему мужу.
***
Я работаю музыкальным руководителем в детском саду, мне за сорок. А замужем я за человеком, который считает мою работу блажью. Леонид водит маршрутку по четвертому маршруту, через весь город. Сухой, жилистый, с вечно красным лицом и привычкой обрывать любой разговор словами: «Я так сказал!». Волосы у него темные, густые, непослушные, торчат, как бы он ни приглаживал, и от этого он злится еще больше.
Ходит всегда в олимпийке и джинсах, даже зимой накидывает куртку поверх олимпийки, будто это его форменная одежда, будто без нее он – не он.
А я ношу то, что удается выловить в секонде. Все у меня аккуратное, чистое, отглаженное, но если присмотреться, видно, что не новое. Волосы я собираю в пучок, гладко, чтобы не мешали. Прихрамываю, когда устаю (упала в молодости неудачно), а устаю часто.
Мы прожили вместе столько, что Милана, наша дочь, успела вырасти в длинную, угловатую девушку, внешне похожую на меня. Но только внешне: в отличие от меня, она не умела молчать и не желала давать себя в обиду. В этом она была точной копией отца: такая же вспыльчивая и непримиримая. Может, потому они и ссорились.
***
В тот вечер Леонид вернулся раньше обычного. Я весь день репетировала с детьми утренник, устала страшно, и вернувшись домой, забыла папку с нотами на тумбочке в прихожей. Это была солидная, толстая папка, перевязанная резинкой, с закладками из цветной бумаги, которые я вырезала, чтобы быстрее находить нужное.
Леонид скинул ботинки – один полетел к стене, второй остался на коврике – и прошел мимо тумбочки. Когда он разувался, папка упала, а он даже не потрудился ее поднять.
– Опять свои песенки разложила, – сказал он, не оборачиваясь. – Весь коридор в бумажках.
Милана сидела на кухне, готовилась к урокам. Она подняла голову, услышав слова отца.
– Это мамины ноты, – сказала она.
– Ноты, – повторил Леонид. Усмехнулся. – Ноты. За копейки целый день с чужими детьми возишься, а дома бардак. Бросай лучше свою «работу» и домом займись.
Я стояла в коридоре, держала папку. Она раскрылась, когда упала, и на первом листе остался рубчатый след, четкий, по диагонали через нотный стан. Видимо, муж успел наступить, прежде чем разулся.
Милана тоже заметила грязь, и уже набрала воздуха в грудь, чтобы выдать отцу по первое число, но я покачала головой. Не надо, не сейчас.
– Работу свою я не брошу, – сказала я тихо. Подобрала ноты, ушла в комнату, закрыла дверь.
Там я села на кровать, папку положила на колени. Перебирала листы, проверяя, не помялись ли остальные. Руки были заняты, и от этого стало легче: когда есть дело, можно не думать.
На полке над кроватью стояла фотография.
Наша свадьба: я в белом платье с кружевным воротником, которое шила мамина подруга, Леонид в костюме, оба улыбаемся. Я посмотрела на свое лицо. Попыталась вспомнить, когда в последний раз улыбалась так: широко, не стесняясь. Не вспомнила. «Устала просто», – подумала я и убрала фотографию вглубь полки, за книги.
А через неделю Леонид пришел и сказал, что в ДК мне больше делать нечего. Я вела хор при Доме культуры по вечерам, после основной работы. Платили немного, но это были мои деньги.
– Хватит по вечерам шляться, – сказал он за ужином. Резал хлеб, не глядя на меня. – Дома дел полно, а Милана без присмотра. Так что бросай свою лишнюю активность.
Милана подняла голову от тарелки:
– Мне не нужен присмотр, я в одиннадцатом уже...
– Помолчи, – отрезал Леонид.
Я молчала, смотрела, как муж режет хлеб: крупными, неровными кусками, крошки на клеенку, на пол. Нож стучал по доске, громко, словно припечатывая каждый кусок.
– Я хор не брошу, – сказала я.
Леонид положил нож. Посмотрел на меня, тяжело, в упор. Лицо пошло темнее обычного, уши стали пунцовыми.
– Я сказал, бросишь. Совсем ты от рук отбилась! Платят тебе там копейки, а мы с дочкой страдаем.
Я не стала спорить, говорить, что в нашем положении даже эти копейки имеют значение, что дочь давно взрослая и во мне не нуждается, сказала только уклончиво:
– Посмотрим.
На следующий день Милана пришла и попросила деньги на подготовительные курсы. Она хотела поступать, готовилась серьезно. Леонид был дома, услышал ее слова и вышел из комнаты, встал посреди кухни.
– Какие курсы? – спросил он. Не Милану – меня. Как будто дочь была предметом, а не человеком, и даже внимания его не заслуживала.
– Подготовительные, – ответила Милана. – К поступлению в вуз.
– А деньги где? – Леонид повернулся к ней. – Ты работаешь? Зарабатываешь? Нет? Тогда шиш тебе, а не курсы.
Милана покраснела, не от стыда, от злости. Я видела, что она сейчас сорвется.
– В мать пошла, – сказал Леонид и вышел. – Такая же бездельница!
Милана швырнула на стол сумку с учебниками и ушла к себе. Дверь за ней грохнула так, что зазвенела посуда в сушилке.
Я постояла минуту. Потом пошла в комнату и достала из шкафа коробку, в которую понемногу откладывала на зимнюю обувь. Пересчитала и пошла к дочке.
– Это на курсы, – сказала я, отдавая ей деньги.
Милана бросилась мне на шею:
– Мам, спасибо!
За моей спиной Леонид возмутился:
– Это что такое? Ты что, деньги от меня прятала, а теперь отдаешь их этой бездельнице?
Я повернулась к нему и четко произнесла:
– Да, отдаю, и не бездельнице, а нашей дочке. Которая, между прочим, на нужное дело просит, а не на глупости какие.
– Все равно без меня ты денег ей давать права не имеешь!
– Имею, это я их заработала.
– А я, – встряла Милана, – тоже работать пойду, раз уж тебя это так беспокоит! И маме все до копейки отдам, но только ей!
Леонид переводил взгляд с меня на дочку, краснея от гнева. Кулаки то сжимались, то разжимались.
– Бунт на корабле? – процедил он. – Ну-ну, посмотрим...
***
Я впервые возразила своему мужу, и теперь мне было не по себе, особенно потому что видела: Леонид затаил обиду.
В тот вечер Милана пришла поздно. Она подрабатывала, раздавала листовки у торгового центра после занятий, сама нашла работу, сама договорилась. Леонид про подработку не знал, а если бы узнал, я не хотела думать, что было бы.
Но в тот вечер она задержалась, и Леонид не спал. Сидел на кухне, олимпийка расстегнута, перед ним пустая кружка, пальцы постукивают по столу. Когда Милана повернула ключ в замке, я услышала, как он отодвинул стул, тот проехался тяжело, с визгом по линолеуму.
Я была в комнате, уже в постели, но услышав этот звук, поднялась и вышла в коридор.
Милана стояла в прихожей, стаскивала кроссовки. Щеки были красные от мороза, на куртке капли от мокрого снега, в руке пакет с оставшимися листовками.
– Где была? – спросил Леонид. Голос был низкий, глухой.
– Гуляла, – сказала Милана. Она не умела врать, но и правду говорить ему не собиралась.
– Гуляла, – повторил Леонид. – До десяти. В темноте. Одна.
Он сделал шаг к ней. Милана выпрямилась, тонкая, угловатая, на полголовы ниже отца.
– Я уже не маленькая, – сказала она. Голос дрогнул, но не от страха, а от злости, она вспыхивала моментально, совсем как ее отец.
Леонид шагнул еще ближе. Лицо потемнело, шея покраснела до воротника. Он схватил Милану за руку, за запястье, резко, как хватают вещь, а не человека.
– Пока живешь в моем доме, будешь делать, что я сказал! А я тебе гулять допоздна запрещаю! Будешь в шесть вечера домой приходить.
Милана дернулась, не вырвалась, посмотрела ему в лицо, и я увидела: дерзость еще держалась, но уже уступала место чему-то другому. Она облизнула пересохшие губы.
– Отпусти, – сказала она тихо, но с нажимом.
Леонид не отпустил. Он поднял руку – правую, свободную – и замахнулся. Не кулаком, а открытой ладонью, как бьют ребенка, который довел. Милана зажмурилась – не отшатнулась, не закричала, просто зажмурилась.
Я стояла в двух шагах, смотрела на дочь, на ее лицо: зажмуренное, бледное, плечи вжаты к ушам. И узнала это выражение, я видела такое же в зеркале ванной каждое утро, когда чистила зубы и не смотрела себе в глаза. Покорное, загнанное, привычное. Я ненавидела такое выражение, и вот теперь я видела его на лице собственной дочери...
И я сказала негромко, без крика, почти буднично, так говорят вещи, которые носили в себе так долго, что они перестали быть страшными:
– С меня хватит. Немедленно собирай вещи и уходи, я подаю на развод. Поздравляю, ты развалил еще одну семью и потерял ее одну дочь.
Леонид опустил, повернулся ко мне. Лицо было белое, рот приоткрылся, но не издавал ни звука. Муж смотрел на меня так, будто я ударила его. Впрочем, так и было, я нанесла ему удар, только не ладонью. Он был готов ко всему – но не к тому, что я знаю про его прошлое.
Милана открыла глаза, переводила взгляд с меня на него, с него на меня. Не понимала, что происходит.
Я знала про его первую семью. Узнала на третьем году брака, случайно, разбирая антресоль. Нашла старое свидетельство о браке, с другой женщиной. Тут же была фотография, размытая, пленочная: молодой Леонид, женщина, девочка на руках. Я тогда убрала все обратно, заложила коробками, закрыла антресоль. Не спросила ни разу за все годы, что это за женщина, почему они разошлись. Может, уважала личную жизнь мужа. А может, потому что уже тогда понимала, почему женщина с ребенком может сбежать от такого мужчины. Понимала, но закрывала глаза на правду до тех пор, пока он не поднял руку на мою дочь.
Леонид отпустил дочку, руки бессильно упали вдоль тела. Милана отступила к стене, прижимала к себе пакет с листовками. Тихо было так, что слышно, как капает кран на кухне, который муж так и не починил.
Он развернулся и ушел в комнату. Закрыл дверь, не хлопнул – прикрыл аккуратно.
И я поняла, что победила.
***
Леонид переехал к матери на другой конец города. Мы не разводились, просто перестали жить вместе. Милана поступила на курсы. Подрабатывала, готовилась. Иногда спрашивала про отца, звонил ли, кивала на мои ответы и больше ничего не говорила.
Леонид иногда передавал нам деньги через знакомого, молча, без записок. Ни разу не позвонил ни мне, ни дочери. Мне рассказывали, что он поседел, что стал замкнутым. Мне было все равно.