Фаина удалила его номер на третий день. На четвертый – восстановила из корзины.
Глупость, конечно. Но когда человек уходит, сказав «ты стала неинтересной», ни одна глупость не кажется последней. Хочется еще одну совершить. И еще, и еще, пока не выстроится из них какая-нибудь лестница наверх или хотя бы стеночка, за которую можно спрятаться.
Квартира после Ивана осталась странная, вроде та же, а пустоты прибавилось. Его вещей-то было немного: брюки, джинсы, три рубашки, бритва на полке в ванной, початая пачка овсяного печенья на верхней полке шкафа.
Он это печенье прятал, будто кто-то мог польститься. Фаина нашла пачку через неделю, открыла, понюхала. Пахло картоном и Иваном.
Иван не относился к тем мужчинам, про которых потом причитают подругам. Тонкий, гибкий, он сутулился так, будто извинялся за собственный рост. Волосы – с пробором посередине, аккуратные, но какие-то несовременные, как у учителя математики из районной школы.
Прежде чем что-то сказать, обязательно вздыхал, ну вот прямо набирал воздуха, как перед прыжком в воду, а потом выдавал какое-нибудь «видишь ли, Фаина» или «понимаешь, тут такое дело».
А она была другой, ее было слышно раньше, чем видно. Смех у нее был громкий и резкий, в маршрутке от него вздрагивали. Волосы светлые, длинные, каскадом, вечно лезли в лицо. Кофты носила оранжевые, малиновые, надевала утром первую попавшуюся яркую и шла в свою спортшколу на Ломоносова.
В спортшколе она была тренером по художественной гимнастике для девочек от шести до двенадцати. Там она была другая: собранная, жесткая, с секундомером на шее и голосом, от которого семилетние спортсменки вытягивались в струнку.
А дома превращалась обратно в Фаину, начинала предложения с «ну вот…», теребила рукав и соглашалась быстрее, чем успевала подумать.
Три года они прожили в хрущевке на Соломбале, возле бывшего лесозавода. Дом был с голубой табличкой, второй подъезд, третий этаж. По субботам варили макароны, по воскресеньям Иван агрономничал на даче, а Фаина слушала, как он рассказывает про почвы, и не понимала, почему ей хочется заснуть.
Потом, когда он ушел, она вспомнила это желание заснуть и подумала: может, она и правда стала неинтересной. Может, неинтересным стало все вокруг, а она просто была частью этого всего.
Подруга Света приехала на второй день.
– Так. Хватит, – заявила она. – Сидишь тут, как тыква. Рассказывай.
Фаина долго молчала. Из нее было невозможно вытянуть ни слова, как будто речь заблокировало вместе с его номером в телефоне.
Света разлила вино по кружкам, бокалов Фаина так и не завела, и выдала:
– Меняйся. Стрижку, одежду, все. Покажи ему, что он сглупил.
Фаина послушалась. И это стало ее главной ошибкой.
***
Через месяц она постриглась. Не радикально, чуть выше плеч, но в зеркале увидела другую женщину, и эта другая женщина ей понравилась. Начала бегать по утрам вдоль набережной Северной Двины, мимо памятника, мимо скамейки, на которой они с Иваном когда-то ели мороженое и молчали. Потому что уже тогда говорить было не о чем.
Бег оказался удивительной штукой, на бегу нельзя думать. Голова пустеет, ноги работают, ветер с Двины забирает все ненужное. Фаина бежала и представляла, что с каждым километром от нее отваливается кусочек прежней жизни.
Вот отлетели субботние макароны, вот – вздохи Ивана, вот – собственная привычка соглашаться.
Фотографию с пробежки она выложила в соцсети случайно. Стояла на набережной, разгоряченная, в малиновой кофте и кроссовках, ветер раздувал волосы. Щелкнула себя и отправила. Комментариев набежало тридцать за час. Школьная подруга написала: «Ты прямо расцвела!»
Бывший одноклассник поставил огонек. Фаина смотрела на телефон и впервые за месяц засмеялась, громко, резко, по-своему.
А потом появился Артем.
Он появился ровно тогда, когда положено появляться таким мужчинам, когда женщина уже встала на ноги, но еще шатается. Фаина решила продать их с Иваном квартиру, хрущевка на Соломбале, третий этаж, голубая табличка, все это нужно было оставить позади. Риелтора нашла через объявление.
Артем приехал на просмотр в пиджаке поверх футболки, с сединой на висках, крепкий, приземленный. Улыбался краешком губ, будто знал что-то, чего не знала Фаина.
Квартиру он продал за три недели. А потом позвонил – не по делу.
– Я тут подумал, – начал он. – Может, поужинаем? Ты же теперь свободная женщина.
Фаина согласилась быстрее, чем успела подумать.
Артем фотографировал ее каждый день. Она думала – любуется. Потом поняла: инвентаризирует. Но это было потом. А сначала все выглядело прекрасно, ровно так, как должна выглядеть жизнь женщины, которая «наконец-то, встретила нормального мужчину».
Цветы по средам, ресторан по субботам, поездка в Вологду на выходные. Фаина даже Свете звонила в таком восторге, что та хмыкала в трубку:
– Ну слава богу, хоть один нормальный попался.
Артем перевез ее в свою квартиру на проспекте, в новостройку на десятом этаже с видом на весь город. Совсем другой Архангельск, не соломбальский. В прихожей висело зеркало в полный рост, на кухне стояла кофемашина, а в ванной комнате полотенца были одного цвета.
Все это казалось Фаине не квартирой, а декорацией к жизни, которую она раньше видела только в чужих соцсетях. Малиновую кофту она повесила в шкаф рядом с его рубашками.
Он говорил комплименты, но каждый второй оказывался инструкцией.
– Тебе бы это платье, – показывал в телефоне. – Закажи, я оплачу.
– Сфоткайся вот так, у окна. Тут свет хороший.
– Волосы лучше распусти. Тебе так больше идет.
Она распускала волосы, фотографировалась у окна, заказывала платье, которое он выбрал. И на каждой фотографии, которую Артем выкладывал с подписью «Моя» и двумя сердечками, Фаина улыбалась широко, красиво, ровно так, как он просил.
Иван все это видел. Сидел где-то у себя, листал ленту, то и дело натыкался на ее фотографии. Красивая, счастливая, совсем другая.
Он смотрел, вздыхал и закрывал телефон, а потом открывал снова.
***
Перемены были незаметные, как трещина в стене, которую замечаешь, только когда она уже дошла до потолка. Сначала Артем подарил ей новый телефон, красивый, дорогой, в белом чехле.
Настроил сам:
– Чтобы тебе не возиться, – объяснил он, и Фаина кивнула.
На новом телефоне уже стояли его аккаунты, его облако, его пароль от вайфая, а старый телефон, с которого она удаляла и восстанавливала номер Ивана, остался лежать в ящике тумбочки.
Потом она перестала видеться со Светой. Не специально, просто так вышло. Артем по субботам планировал поездки, по воскресеньям – ужины с его друзьями.
В будни Фаина работала, а вечером он ждал дома и спрашивал:
– Ну как день? – таким тоном, будто проверял, все ли по плану.
Света звонила – Фаина не брала трубку. Перезванивала через день, говорила «прости, закрутилась», и голос у нее был вежливый, правильный. Не как раньше, раньше она начинала со смеха и «ну вот, представляешь!»
Между прочим, смех исчез первым. Артем однажды обронил за ужином:
– Смеешься ты, а стыдно мне.
И все. Фаина перестала. Не сразу, сначала стала смеяться тише, потом короче, потом только улыбалась. Широко, красиво. Как на фотографиях.
Яркие кофты тоже ушли. Артем привез ей пакет из магазина, все было бежевым, серым, оливковым.
– Тебе идут спокойные тона, – объяснил он.
Малиновую кофту Фаина сложила на верхнюю полку шкафа, рядом с его зимними куртками. Иногда доставала, прижимала к лицу и стояла так минуту, не больше. Потом убирала обратно.
На работе ничего не изменилось, в спортшколе она по-прежнему командовала, считала секунды, поправляла стойки, и семилетние девочки слушались, потому что там она оставалась собой. Но каждый раз, подходя к дому на проспекте, Фаина замедляла шаг и сглатывала.
Сама не понимая зачем, как перед кабинетом зубного.
***
Иван написал ей в апреле, через год после ухода. Написал коротко, по-своему: «Фаина, привет. Как ты?»
Она ответила через два часа. «Привет. Все хорошо, спасибо. Как сам?»
Иван перечитал это сообщение четыре раза. «Все хорошо, спасибо». Точка. Без смайликов, без «ну вот, представляешь», без восклицательных знаков. Фаина, которую он знал, написала бы «ой, ну вот, привет!!! у меня тут такое!!!» – и дальше три голосовых по семь минут каждое.
А тут – «Все хорошо, спасибо». Как из учебника.
Он вздохнул, потер подбородок и позвонил Свете. Номер остался, когда-то они всей компанией ездили на шашлыки, и Света записала его телефон «на всякий случай».
– Свет, это Иван. Бывший Фаины. Скажи, она как?
Пауза. Потом Света заговорила, тихо, не по-своему:
– Я не знаю. Она мне не отвечает. Второй месяц.
– Как не отвечает?
– Вот так. Звоню – сброс. Пишу – «прости, занята». Я к ней приехала, а он… Ну, этот новый, Артем… Он открыл дверь и говорит: «Она отдыхает». Таким голосом, знаешь, вежливым. Я ему: «Я ее подруга», а он: «Я передам».
Света помолчала.
– Не передал, конечно.
Иван закрыл глаза, потом открыл и посмотрел в телефон, на сообщение «Все хорошо, спасибо». Впервые за год он не вздохнул перед тем, как принять решение. Он приехал к Фаине в субботу утром. Адрес ему Света дала. Иван нашел новостройку, поднялся на десятый этаж, позвонил в дверь сто второй квартиры. Открыла Фаина.
Она была красивая, это Иван заметил первым. Ухоженная, стройная, в бежевом платье, волосы распущены. Но лицо было такое, будто она репетировала его выражение перед зеркалом.
Улыбка правильная, поза правильная, и именно от этого «всего правильного» у Ивана засосало под ребрами.
– Ваня? – она удивленно моргнула. – Ты откуда тут взялся?
– Ну вот, – он развел руками. – Приехал.
Они стояли в прихожей. Зеркало в полный рост отражало их обоих, его, сутулого, в мятой куртке, и ее, прямую, в бежевом. Фаина то и дело сглатывала. Потом тренькнул телефон, белый, в белом чехле, и она вздрогнула.
Всем телом. Плечи поднялись к ушам, пальцы сжались.
– Это Артем, – она понизила голос. – Он сейчас придет. Ваня, тебе лучше…
Дверь открылась. Вошел Артем с пакетом из магазина. Увидел Ивана и улыбнулся краешком губ.
– О. Гости?
– Это Иван, – Фаина говорила быстро, почти скороговоркой. – Бывший знакомый. Он уже уходит.
«Бывший знакомый.» Не «бывший муж», не «бывший парень». Знакомый. Иван посмотрел на нее, как она стоит, прижав руки к бокам, как втянула голову в плечи, и все понял.
Артем поставил пакет на пол и протянул руку.
– Артем. Очень приятно.
Рукопожатие было крепкое, уверенное. Иван пожал в ответ слабее, чем хотелось, и посмотрел Артему в лицо, ровное, спокойное, без злости и без ревности.
Лицо человека, который знает, что ему ничего не угрожает.
– Ваня, правда, иди, – Фаина тронула его за рукав, пальцы дрожали.
Иван коротко кивнул.
– Фаина, – молвил он негромко, уже на пороге. – Ты не обязана здесь оставаться.
Развернулся и вышел.
***
В лифте он достал телефон и набрал Свету.
– Свет, приезжай за ней. Сейчас. Не звони ей, он рядом. Просто приезжай и позвони в дверь.
– Вань, ты чего? Что случилось?
– Приезжай, – повторил он, и голос у него был такой, что Света не стала переспрашивать.
Что было дальше, Иван узнал позже, по кусочкам из разговоров со Светой. Она приехала через сорок минут и позвонила в дверь. Артем открыл, вежливый, спокойный, с полуулыбкой. А за его спиной стояла Фаина, уже в куртке, с сумкой, в которую запихнула малиновую кофту с верхней полки шкафа.
– Я к Свете, – заявила Фаина.
Она ушла с подругой. И не вернулась.
***
Фаина не вернулась и к Ивану. Он не звонил ей после того дня, не писал, не приезжал. Сделал одну правильную вещь и отступил. Может, потому что понял: он ушел не оттого, что она стала неинтересной. Он ушел, потому что испугался рутины, близости, макарон по субботам, ее смеха, от которого хотелось съежиться.
Испугался и назвал это скукой, потому что «мне скучно» звучит лучше, чем «мне страшно».
А Фаина перед тем, как найти новую квартиру (деньги за старую лежали на ее счете, к которому Артем не имел доступа), две недели жила у Светы. Однажды вечером она засмеялась, громко, резко, от какой-то ерунды по телевизору.
Света вздрогнула и посмотрела на нее.
– Ну, чего ты, – Фаина утерла глаза. – Испугалась, что ли?
– Отвыкла, – призналась Света.
Потом Фаина достала из сумки белый телефон, открыла контакты, нашла «Артем» с двумя сердечками, которые он сам поставил. Помедлила секунду и удалила номер.
И не полезла восстанавливать.
Номер Ивана у нее так и остался. Иногда она думает, что это не просто так, кто знает, может быть, когда-нибудь он ей снова пригодится…
Интересно, пригодится ли...