В четверг, без пятнадцати девять, Галина Фёдоровна открыла библиотеку, как делала это последние двадцать восемь лет. Ключ повернулся дважды, петля скрипнула привычно, и в коридор хлынул запах, который она сама давно перестала замечать, а посетители всегда отмечали: бумага, клей и что-то сладковатое, как сухие цветы в книге, забытой между страницами.
Она включила свет в читальном зале, проверила батареи, поправила стулья. Один стул слегка шатался, и Галина подложила под ножку сложенный вчетверо лист. Этот лист она меняла раз в три месяца, потому что он продавливался. Можно было вызвать столяра, но она не вызывала. Столяр пришёл бы, посмотрел, сказал: ножку подрежем. А потом стул стал бы ниже других, и читатель за ним чувствовал бы себя школьником.
Галина знала о своих читателях больше, чем полагается знать библиотекарю. Это не было любопытством. Скорее, профессиональным зрением, которое выработалось за годы и работало само, без усилий, как слух у настройщика рояля.
***
Первый читатель пришёл в десять. Семён Аркадьевич, пенсионер, бывший инженер, ходил каждый вторник и четверг. Он брал исторические журналы, садился у окна и читал медленно, водя пальцем по строчкам. Палец у него был с жёлтым ногтем от застарелого грибка, и Галина всегда после него протирала журнал влажной салфеткой, но Семёну Аркадьевичу не говорила. Зачем. Он и так стеснялся.
В этот четверг Семён Аркадьевич попросил не журнал, а книгу. Стихи Рубцова.
Галина молча достала томик с полки, подала ему и ничего не спросила. Но внутренне отметила: стихи. Семён Аркадьевич за четыре года ни разу не брал стихов. Только факты, даты, цифры. Инженер до мозга костей. А когда инженер вдруг берёт Рубцова, это не про литературу. Это про что-то другое.
Она проследила, как он сел, открыл книгу, прочитал первую строчку и закрыл. Посидел. Снова открыл. И больше не закрывал.
***
К одиннадцати пришла Лариса. Ей было около сорока, крашеная блондинка с тёмными корнями, в куртке с вышитым цветком на рукаве. Лариса ходила в библиотеку раз в неделю, но нерегулярно. Брала детективы. Всегда один и тот же тип: женщина-следователь, провинциальный город, труп на первой странице. Галина знала эту серию наизусть и заранее откладывала следующую книгу на стойку.
Но сегодня Лариса прошла мимо стойки и остановилась у полки с психологией.
Галина не смотрела на неё прямо. Она стояла за кафедрой выдачи и переклеивала формуляры, которые отходили от корешков. Клей ПВА, кисточка, полоска бумаги. Руки делали привычное, а глаза видели: Лариса водит пальцем по корешкам и читает названия. Медленно, по одному, как будто ищет конкретное слово, но не знает, как оно пишется.
Она взяла книгу. Галина не успела прочитать название, но по толщине и обложке определила: что-то из серии про созависимость. Или про границы. Последние годы эти книги стали популярны, и Галина заметила закономерность. Женщины, которые годами читали детективы, вдруг переходили на психологию. И это никогда не было плавным переходом. Всегда резким, как поворот руля.
Лариса подошла к кафедре.
- Запишите, пожалуйста.
Галина открыла формуляр. Книга называлась: Как перестать ждать одобрения.
- На две недели? - спросила Галина.
- Да. Хотя нет. На три можно?
- Можно.
Лариса ушла, и Галина проставила дату в журнале. Почерк у неё был ровный, мелкий и чёткий, как у человека, который заполнил десять тысяч таких строчек и будет заполнять ещё.
***
После обеда Галина разбирала возвраты. Это была её любимая часть дня, хотя она бы никому в этом не призналась. Возвращённая книга рассказывала о человеке больше, чем любой разговор.
Толстой, Анна Каренина, от Зои Петровны. Зоя Петровна брала её третий раз за два года. Каждый раз возвращала с закладкой на одном и том же месте, ближе к концу, где Анна уже приняла решение. Галина проверяла: закладка всегда на одной и той же главе. Зоя Петровна дочитывала до этого места и останавливалась. Дальше не шла.
Это не было забывчивостью. Это было чем-то другим. Галина не формулировала это для себя, но чувствовала, что Зоя Петровна каждый раз подходит к определённой точке и каждый раз делает выбор не идти дальше. Как будто то, что там написано, она знает и без Толстого.
Рядом лежал детектив от подростка Кирилла. Кирилл ходил в библиотеку после школы, тихий мальчик с большим рюкзаком. Он брал фантастику, приключения и иногда энциклопедии. Детектив был нетипичен. Галина открыла книгу и увидела на полях карандашные пометки. Мальчик подчеркнул три фразы. Все три были про одиночество.
Она стёрла пометки ластиком, аккуратно, чтобы не повредить страницу. И поставила книгу на полку.
***
В три часа зашла Надежда, коллега из детского отделения на первом этаже. Надежда работала в библиотеке семь лет и до сих пор удивлялась тому, как Галина ведёт абонемент.
- Галина Фёдоровна, к вам Ершов не заходил?
- Не заходил. Уже третью неделю.
- Может, в отъезде.
- Может. Но он обычно предупреждает.
Надежда села на край стойки, хотя Галина этого не одобряла.
- Я всё хотела спросить. Вы правда помните, кто что берёт?
- Не всех. Постоянных.
- А сколько их?
Галина задумалась. Не потому что не знала, а потому что считала вслух редко.
- Человек сорок. Те, кто ходят регулярно.
- И вы помните, что каждый читает?
- Не что читает. А как меняется. Это разные вещи.
Надежда посмотрела на неё с тем выражением, которое Галина видела у молодых коллег часто. Смесь уважения и лёгкой тревоги, как будто Галина рассказала что-то, чего не стоило говорить.
- Вот, например, Ершов, - продолжила Галина, раскладывая карточки по алфавиту. Пальцы двигались быстро, безошибочно. - Он три года брал фантастику. Строго фантастику, мягкую, без войн. Потом начал брать мемуары. А последние два месяца брал только тонкие книги. Рассказы, повести. Не роман. Это значит, ему трудно читать долго. И значит что-то поменялось.
Надежда молчала.
- Я не знаю, что именно, - сказала Галина. - И не собираюсь выяснять. Но когда он придёт, я положу на стойку сборник Шукшина. Коротко, тепло и не требует усилий. Если возьмёт, значит, я угадала. Если нет, положу другое.
- А если не придёт?
Галина остановилась. Карточка в её руках была Ершова: Ершов П.Г., абонемент 4712, дата последнего визита двенадцатое апреля.
- Тогда я позвоню, - сказала она. - Спрошу, не продлить ли книгу. Это формальный повод. Но он поймёт, что его заметили.
***
К вечеру библиотека опустела. Галина прошлась по залу, выровняла стулья, проверила полки. Одна книга стояла не на месте, корешком внутрь. Кто-то поставил задом наперёд, не хотел, чтобы название было видно. Галина вытащила: книга про развод. Она поставила её правильно и пошла дальше.
На подоконнике лежал забытый карандаш. Жёлтый, с кусачкой на конце, детский. Галина положила карандаш в ящик стола, где уже лежали: три ручки, закладка с котом, резинка для волос и свёрнутая записка, которую она не развернула и не собиралась разворачивать. Чужое, оставленное между страниц, она не читала.
За окном смеркалось. Фонарь напротив включился с опозданием, как всегда, и сначала мигал, а потом разгорелся ровно. Галина смотрела на него и думала о Семёне Аркадьевиче. Стихи Рубцова. Она перебирала в голове, какие именно стихи он мог искать, и одно приходило на ум, но она его отогнала. Не её дело. Библиотекарь выдаёт книги, принимает книги, следит за фондом и ведёт журнал. А то, что читатель приносит с собой и уносит обратно, его собственность. Галина только замечала. И молчала.
***
В половине седьмого она заперла дверь, проверила окна, выключила свет. На улице было сыро. Апрель догуливал свои последние дни, и лужи стояли у бордюров грязной блестящей плёнкой. Галина шла домой пешком, четыре квартала, как всегда.
Дома Галина поставила чайник, переоделась, села за стол. На столе лежала книга, которую она сама читала уже вторую неделю. Чехов, рассказы. Она открыла на заложенной странице и прочла первое предложение.
Потом закрыла, встала и подошла к окну.
В доме напротив горел свет на третьем этаже. Там жила Зоя Петровна. Та самая, которая три раза брала Каренину и три раза не дочитывала. Галина видела её силуэт за занавеской. Зоя Петровна двигалась по кухне, и тень её переходила от плиты к столу и обратно.
Чайник щёлкнул. Галина вернулась к столу, налила кипяток и снова открыла Чехова. Но читала невнимательно. Мысли возвращались в библиотеку, к формулярам, к полкам, к карандашным пометкам, которые она стёрла.
Она думала о том, что работа библиотекаря не в книгах. Книги стоят, куда их поставили. Работа в промежутках. В том, как человек подходит к полке. Какой рукой берёт. Как долго держит, прежде чем открыть. Куда смотрит, когда думает, что никто не видит.
За двадцать восемь лет Галина видела, как люди менялись. Не все и не сразу, но по книгам это было виднее, чем по лицам. Лицо можно настроить. Выбор книги настроить нельзя. Человек берёт то, что ему нужно, а не то, что он хочет показать. И в этом зазоре между нужным и показным живёт настоящее.
***
Утром в пятницу Галина пришла на пятнадцать минут раньше. Она разложила на стойке три книги: сборник Шукшина для Ершова, новый детектив для Ларисы, если та вернётся к привычному, и томик Тютчева, на случай если Семён Аркадьевич захочет продолжить.
Тютчева она добавила по наитию. Рубцов ведёт к Тютчеву, если человек не читал стихов давно и начинает заново. Это как тропинка: от одного берега к другому, через мелководье.
Ершов не пришёл. Галина позвонила ему в обед.
- Пётр Григорьевич, у вас книга до двадцатого. Продлить?
На том конце молчали. Потом голос, тихий и ровный:
- Продлите, Галина Фёдоровна. Я зайду на следующей неделе. Спасибо, что позвонили.
- Не за что.
Она положила трубку и записала в журнал: Ершов, продление до четвёртого мая. И рядом, мелко, карандашом, как делала только для себя: позвонить повторно через неделю.
Карандаш она положила обратно в стакан. Стакан стоял на стойке двадцать восемь лет, и дно его вытерло лаковое покрытие до голого дерева.
В читальном зале было тихо. Семён Аркадьевич сидел у окна с Тютчевым. Пришла женщина, которую Галина видела впервые, и попросила что-нибудь про сад.
- Какой сад? - спросила Галина. - Декоративный, плодовый, ландшафт?
Женщина замялась.
- Я не знаю. Просто сад.
Галина посмотрела на неё. Куртка застёгнута не на ту пуговицу. Сумка тяжёлая, оттягивает плечо. Глаза смотрят мимо, как будто ищут не книгу, а место, где можно сесть и не объясняться.
- Пойдёмте, - сказала Галина. - Я покажу.
Она провела женщину к полке с садоводством, но по дороге остановилась у стеллажа с прозой и достала тонкую книжку в мягкой обложке.
- Вот. Тут есть рассказ про сад. Не про грядки, а про другой сад. Попробуйте.
Женщина взяла книгу, посмотрела на обложку, на Галину, и что-то в её лице дрогнуло. Не улыбка и не растерянность. Что-то среднее.
- Спасибо, - сказала она.
- Если не подойдёт, принесёте обратно. Я найду другое.
Женщина ушла в зал. А Галина вернулась за стойку, взяла кисточку с клеем и продолжила переклеивать формуляры.
Через час женщина вернула книгу.
- Подошло? - спросила Галина.
- Не знаю ещё. Но я вернусь.
Галина записала её в абонемент, завела карточку, проставила дату. Новый читатель. Сорок первый постоянный, если вернётся.
Она положила карточку в ящик и сказала, не поднимая головы:
- Мы работаем до семи. Вторник, среда, четверг, пятница.