— Это что за рвань вы мне натащили? Я в таком ходить не буду, мне нормальное положено!
Тамара Леонтьевна откинула с колен сложенный плед, словно он был грязный, и брезгливо отодвинула картонную коробку носком тапка.
Происходило это в сельском клубе Берёзовки, куда с утра несли кто что мог. Неделю назад у Колесниковых сгорел дом — проводка, ночь, хорошо хоть все выскочили. Полсела скинулось.
— Тамар, да ты погоди перебирать, — растерялась Нина Аркадьевна, председатель здешнего женсовета и добрая душа на всю округу. — Тут люди от себя отрывали. Сейчас всё разберём.
— От себя они отрывали, — фыркнула погорелица. — Старьё своё повыкидывали, а доброе дело сделали.
Нина Аркадьевна замолчала. В руках у неё была пачка денег, собранных в конверт, — она как раз хотела передать.
Зоя стояла у стеллажа с книгами и не вмешивалась. Она здесь была человек посторонний — приехала к матери на лето, помогала разбирать гуманитарку просто потому, что руки были свободны. Но за два часа в этом клубе она наслушалась такого, что ладони сами тянулись сложить коробки обратно и унести.
— Мам, а тёплое есть? — рядом с Тамарой Леонтьевной стоял её сын, Виталик. Грузный мужик лет сорока, в трениках с пузырями на коленях. — Куртку бы. Зима-то придёт.
— Сейчас лето, Виталик, — сказала Нина Аркадьевна. — Куртку найдём, не переживай. Главное, все живы.
— Живы-то живы, — Виталик хмыкнул и пнул вторую коробку. — А жить где? В погорелом? Тут вон люди понабросали тряпок, а нам дом подавай.
Зоя отложила книгу, которую держала.
«Дом подавай» — это было сказано про пепелище в первый же день. Соседи ещё угли заливали, а у этих уже был план: с миру по нитке — погорельцу хоромы.
— Виталь, дом — это страховка, помощь района, — мягко сказала Нина Аркадьевна. — Этим займёмся. А сейчас вещи, продукты, чтобы было в чём ходить и что есть.
— Продукты, — Тамара Леонтьевна развернула пакет, который ей сунули с краю стола, и сморщилась. — Это что? Гречка. Я гречку не ем, у меня от неё изжога. Сахар хоть нормальный? А то напихают просрочки нищим.
— Тамара Леонтьевна, — ровно сказала Зоя от стеллажа. — Тут не «нищим». Тут вам люди от души собрали.
Погорелица обернулась. Смерила Зою взглядом с головы до ног — медленно, оценивающе, как товар на рынке.
— А ты кто такая, чтоб мне рот затыкать? Городская? Понаехала на лето, и туда же. Тут моё горе, не твоё. Помолчи.
Зоя промолчала. Просто поняла: слова тут как горох об стену.
Нина Аркадьевна засуетилась, развела руками — мол, не обращайте, человек в беде, у человека стресс. И продолжила раскладывать.
Час спустя по клубу выросли стопки.
Несли всё село. Учительница принесла два почти новых пуховика — свой и дочкин. Фельдшерица — постельное бельё в упаковке, нераспечатанное, из шкафа берегла «на потом». Дед Прокоп притащил электрический чайник, бабка Люся — банки с вареньем и мешок картошки со своего огорода.
Тамара Леонтьевна обходила стопки, как ревизор склад.
— Это куда? — она ткнула в пуховик. — Розовый. Я розовое не ношу, дёшево выглядит. На продажу пойдёт.
— Тамар, его Светлана Ивановна принесла, дочкин почти, — тихо сказала Нина Аркадьевна. — Тёплый.
— Вот пусть дочка и носит. Мне розовое не надо. — Виталик уже отложил пуховик в отдельную кучу. — Туда клади. Это толкнём, хоть копейка будет.
Зоя смотрела, как у стены растёт третья куча. Первая — «себе, сойдёт». Вторая — «на выброс, рвань». Третья — «на продажу». Дарёное сортировали при всех. При учительнице, которая ещё стояла в дверях. При двух девчонках лет десяти, что притащили из дома коробку игрушек и теперь топтались у входа, не понимая, куда деть.
— Девочки, спасибо вам, — Нина Аркадьевна шагнула к детям, забрала коробку. — Какие хорошие игрушки. Молодцы.
— Игрушки-то зачем, — бросил Виталик, не оборачиваясь. — У меня детей нет. Это на помойку.
Одна из девчонок открыла рот. Нина Аркадьевна быстро увела обеих за дверь, на воздух.
Вернулась она уже без улыбки.
— Виталий, при детях-то зачем. Они от сердца принесли.
— А мне их сердце в карман не положишь, — Виталик уселся на стул, вытянул ноги. — Мать дело говорит. Понанесли хлама. Я что, должен спасибо за каждую тряпку говорить? Мы погорельцы. Нам по закону положено.
Зоя поставила стопку книг на полку. Ровно, корешок к корешку.
«Нам положено». Двое суток назад их вынесла из огня вся улица. Сосед, дядя Гена, ногу подвернул, пока вытаскивал из сарая ихнего же поросёнка. А теперь — «положено».
— Виталь, поросёнка-то тебе Геннадий из огня тащил, — раздался голос от двери. — Ногу подвернул. До сих пор хромает.
В клуб вошла полная женщина в фартуке поверх платья — тётя Рая, та самая, что приютила Колесниковых у себя на эти дни. У неё в доме они и ночевали. Она принесла термос и завёрнутые в полотенце пирожки — для всех, кто разбирал.
— Так поросёнок-то мой, что ж его не тащить, — буркнул Виталик. — Геннадий чего полез, его не просили.
Тётя Рая поставила термос на стол. Молча. Но Зоя видела, как у неё дрогнули губы.
— Раечка, чайку, — оживилась Тамара Леонтьевна, мигом сменив тон. — А пирожки с чем? С капустой? Я с капустой не люблю, с картошкой давай.
— С капустой, Тамара, — спокойно сказала тётя Рая. — Какие были.
— Ну что за люди, — погорелица закатила глаза. — Даже пирожок нормальный не спекут для пострадавших.
Тётя Рая отвернулась к окну.
Эту женщину Зоя знала с детства. Тихая, безотказная. Своих троих подняла, мужа схоронила, а сейчас вот распахнула дом перед чужой бедой — постелила в зале, кормила третий день. И слышала каждый вечер за своим же столом, как ей перечисляют, что не так с её борщом и почему диван в зале «продавленный».
— Нина, — Тамара Леонтьевна повернулась к председателю. — Ты деньги-то собрала? Конверт где? Давай сюда, я пересчитаю.
Нина Аркадьевна замялась.
— Тамара, деньги — на восстановление. Мы решили: открыть счёт, оттуда на стройматериалы, на документы…
— Какой счёт?! — Тамара Леонтьевна вскочила со стула резвее, чем можно было ждать от её комплекции. — Это мои деньги! Мне люди собирали, не тебе! Гони конверт!
— Не тебе лично, а на дом, — Нина Аркадьевна прижала конверт к груди. — Это разные вещи.
— Мать, не лезь к ней, она зажилит, — Виталик тоже поднялся. — Знаю я этих общественниц. Соберут, а потом — «на счёт», «на нужды». Конверт давай, и счёт твой не нужен.
Зоя подошла ближе к столу. Не быстро. Просто перестала быть в углу.
— Конверт собирали при свидетелях, — сказала она ровно. — Половина села расписалась в тетради, кто сколько. Тётя Рая вела.
Тётя Рая кивнула от окна.
— Веду. Тетрадка у меня. Двести двенадцать тысяч на сегодня. Записан каждый рубль и от кого.
В клубе стало тихо.
Тамара Леонтьевна перевела взгляд с Нины на тётю Раю, с тёти Раи на Зою. Что-то в её лице сменилось — не стыд, нет. Расчёт. Поняла, что при тетради и подписях конверт в руки просто так не уйдёт.
— Ну записывайте, — сбавила она тон. — Только дом мне нормальный стройте, не сарай. У меня запросы есть. Я не абы кто. Мне положено достойное.
— Достойное, — повторила Зоя.
— Достойное! — Тамара Леонтьевна снова поднялась на ноги. — Я всю жизнь горбатилась! Я заслужила! Это пускай нищим — что дали, то и ладно. А мне — по-человечески! Дом с верандой, и мебель не с помойки, а в магазине!
— Тамар, — устало сказала Нина Аркадьевна. — Тебе погорело — тебе помогают. Никто не обязан строить веранду.
— Обязаны! — Тамара Леонтьевна хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнул термос. — Раз взялись помогать — помогайте как надо! А не подачками отделывайтесь! Доброту они проявили! Знаю я вашу доброту — лишь бы перед людьми покрасоваться, а толку с гулькин нос!
Вот она и сказала это вслух. Помощь — это теперь её право, а помогающие — должники, которые недодали.
Тётя Рая отошла от окна. Сняла со стола свой термос. Завернула обратно в полотенце пирожки — все, и початую тарелку тоже.
— Ты чего, Раечка? — насторожилась Тамара Леонтьевна. — Куда пирожки?
— Домой, — сказала тётя Рая. — И вещи свои забирайте сегодня. Постелено вам у меня было три дня. Хватит.
— Это как? — опешила погорелица. — Ты нас на улицу?!
— Я вам зал освобождаю, — спокойно ответила тётя Рая. — Ты ж сама говорила, диван продавленный и борщ не тот. Зачем тебе у меня мучиться. Найдёшь достойное.
Виталик хотел что-то вставить, но осёкся, глядя на мать.
Нина Аркадьевна молча убрала конверт в сумку. Застегнула молнию.
— Счёт оформим завтра, — сказала она. — На имя Колесниковых, целевой, на восстановление. Чеки — через комиссию. Так положено.
— Положено, — Зоя чуть наклонила голову. — Вы же любите это слово.
Тамара Леонтьевна открыла рот. Закрыла. Села обратно на стул — медленно, тяжело, не дойдя до того места, где минуту назад была хозяйкой положения.
Учительница, что всё ещё стояла в дверях, тихо забрала со стопки «на продажу» свой розовый пуховик. Перекинула через руку. И вышла, не сказав ни слова.
За ней потянулись остальные. Дед Прокоп подхватил свой чайник обратно. Бабка Люся постояла-постояла над мешком картошки, потом вздохнула и оставила — картошка ни в чём не виновата.
К вечеру клуб опустел. Остались три стопки у стены — те, что погорельцы сами рассортировали. «Себе» оказалась самой маленькой.
Через две недели Зоя уезжала обратно в город.
Дом Колесниковым так и не начали строить — счёт открыли, но половина села, что записывалась в тетрадь, тихо забрала свои взносы назад. Не сговариваясь. Кто-то сказал тёте Рае: «Раз ему всё мало, пусть район строит, мы не нанимались». Осталось тысяч сорок. На сарай, как и предрекал Виталик, но уже без чужой охоты добавлять.
Дядю Гену, что ногу подвернул на ихнем поросёнке, бабы со двора жалели больше, чем самих погорельцев, — и поросёнка того ему, говорят, в шутку предлагали забрать в счёт хромоты.
Тамару Леонтьевну с сыном из дома тёти Раи забрала к себе дальняя племянница из райцентра — на неделю. Через неделю, говорят, тоже попросила освободить диван: борщ у неё тоже оказался не тот. Куда они делись дальше, в Берёзовке уже не интересовались. К пепелищу никто больше с коробками не шёл.
Тётя Рая снова кормила своих внуков и стелила им в зале, на том самом продавленном диване. Те две девчонки с игрушками сидели на крыльце клуба — коробку их Нина Аркадьевна на помойку не отнесла, увезла в детский уголок при библиотеке.
Зоя достала из сумки шоколадку, разломила пополам, протянула девчонкам. Обёртку забрала и сунула в карман — мусорки на крыльце не было.
