Свекровь позвонила в начале июня, и я сразу поняла - по голосу, по этой особенной бодрости, которая появлялась у Валентины Сергеевны, когда она что-то задумала, - что лето будет длинным.
– Аллочка, в воскресенье обедаем у нас! Я пирог с капустой поставлю, Альберт любит.
Пирог с капустой. Конечно. Валентина Сергеевна всегда начинала с пирога - мягкого, румяного, с толстой хрустящей корочкой. Пирог был паролем, пропуском, приманкой. За пирогом следовали просьбы, за просьбами - поручения, за поручениями - списки.
Я знала этот ритуал наизусть.
Каждый июнь, едва сходил снег с грядок на даче свекрови в Гжели, Валентина Сергеевна принималась звонить. Не мне - Альберту. Но Альберт, мой мягкий, курносый, вечно виноватый Альберт, трубку передавал мне. «Алл, ну ты поговори, я не знаю, что ей сказать.»
Впрочем, я-то знала.
И что сказать, и что сделать, и как покрасить забор на ее участке, и как поставить теплицу, и как выполоть грядки, и как побелить деревья. Знала, потому что делала это каждое лето - столько, сколько мы были женаты. А были мы женаты давно: когда выходила замуж, еще носила косу до пояса, а теперь стриглась коротко, каре до подбородка, и то - руки не всегда доходили до парикмахерской.
Работала я музыкальным руководителем в детском саду «Колокольчик». Работа не громкая, не денежная, но любимая. Летом в саду было тихо: часть групп закрывали, воспитатели уходили в отпуск. Я тоже уходила - и Валентина Сергеевна считала это сигналом.
Отпуск невестки означал: свободные руки.
В воскресенье мы приехали к обеду - я, Альберт и Степка, наш четырнадцатилетний. Степка молча сел в угол дивана, достал телефон. Альберт сразу пошел к матери на кухню, потому что мать любила, когда сын крутился рядом, пока она раскладывала салат по тарелкам.
Валентина Сергеевна встретила нас в просторной кофте - не по размеру, с чужого плеча, серовато-бежевой. Она всегда одевалась так, будто одежда доставалась ей случайно. Высокая, сухая, с редкими седыми волосами, остриженными коротко и ровно, она двигалась по квартире быстро, командно, а смеялась так, что вздрагивали гости: резко, громко, на весь коридор.
– Васенька тоже будет, - объявила свекровь, накрывая на стол. - Она пораньше приехала, помогала мне с тестом.
Василиса, золовка, сидела за столом и ковыряла вилкой оливку. Мягкая, округлая, с темной косой, перекинутой через плечо, - Вася выглядела так, будто только проснулась. На ней были растянутые домашние штаны и футболка с катышками. Когда я вошла, она подняла глаза - и тут же опустила. Привычка: Василиса никогда не смотрела в лицо, если разговор грозил стать неудобным.
А что разговор будет неудобным, я еще не знала.
Мы сели обедать. Пирог был хорош - надо отдать Валентине Сергеевне должное, готовила она отменно. Котлеты, картошка, салат из свежих огурцов с укропом и сметаной. Степка уткнулся в тарелку, Альберт хвалил. Василиса отщипывала корочку.
А потом свекровь поднялась, вытерла руки о полотенце и сказала:
– Ну, у меня новости!
Голос у нее стал торжественный, как у ведущей утренника. Она достала из ящика буфета глянцевый проспект - яркий, с фотографией бассейна и женщины в белом халате - и положила перед Василисой.
– Васенька, я тебе путевку купила. В санаторий «Сосновый бор», под Тверью. Бассейн, процедуры, номер с балконом. Заслужила - ты же у меня умница.
Василиса округлила глаза, потянулась к проспекту. Я посмотрела на картинку: сосны, дорожки, корпус с колоннами. Красивое место. Дорогое - на эти деньги можно было всей семьей на неделю к морю.
– Мам, ну ты что, - протянула Василиса, и в голосе было то ли смущение, то ли удовольствие. - Не надо было.
– Надо, надо, - Валентина Сергеевна махнула рукой. - Ты у меня и так замотанная, работу ищешь, нервничаешь. Отдохни.
Василиса «искала работу» уже третий год. Что именно она искала, никто не понимал, но мать называла это «Васенька в поиске себя» и относилась с нежностью, как к детской болезни.
Потом свекровь повернулась ко мне. Из того же ящика буфета достала лист бумаги - плотный, сложенный вдвое, исписанный мелким почерком в два столбца. С обеих сторон.
– А это тебе, Аллочка. Список на лето. Забор докрасить, теплицу подлатать - пленка порвалась, я нашла где купить. Грядки, побелка, крыльцо подправить, водосток почистить. Ну и по мелочи - там все написано.
Она протянула мне листок так, как протягивают меню в ресторане: буднично, без тени сомнения, что я откажусь.
Я взяла список. Развернула. Два столбца, мелкий почерк, и сверху - «Лето» - подчеркнуто. Забор, теплица, грядки - морковь, свекла, кабачки. Побелка яблонь. Крыльцо - ступенька треснула. Водосток, калитка скрипит, компостная яма - перекопать. И дальше, дальше, мелким, аккуратным, безжалостным почерком.
Я положила список на край стола. Не в сумку - как обычно. На край стола.
– Может, мы тоже куда-нибудь поедем? - сказала я негромко.
Валентина Сергеевна удивленно подняла брови.
– Куда? У вас же дача, Аллочка. Какое море - столько дел.
– У нас нет дачи, Валентина Сергеевна. У вас дача.
Это вырвалось само. Маленькая фраза, ничего особенного, но за столом стало тихо. Альберт уткнулся в тарелку. Василиса отложила вилку. Свекровь прищурилась, как прищуривалась всегда, когда ей казалось, что я позволяю себе лишнее.
– Алла, - сказала она медленно. - Мы же одна семья. Дача - общая.
Я не стала спорить. Допила компот, помогла убрать со стола. Но список так и остался лежать - на краю, рядом с хлебницей.
В машине, по дороге домой, Степка вдруг спросил:
– Мам, а почему бабушка тебя не любит?
Альберт дернулся. Я посмотрела в зеркало заднего вида - сын сидел на заднем сиденье, серьезный, без телефона.
– Что за глупости, - сказала я и улыбнулась. - Конечно, любит. Просто у бабушки характер.
Степка кивнул, но видно было - не поверил.
А я вела машину и жевала губу. Привычка: всегда так делала, когда думала. Жевала и думала: характер. Конечно, характер. И у меня - тоже характер. Только мой - все терпит.
Список я все-таки взяла. Не в тот вечер - через три дня свекровь позвонила Альберту, а Альберт, как обычно, передал трубку мне. «Аллочка, ты забыла листочек, я волнуюсь. Там забор надо до середины июля, пока краска в магазине по акции.»
Я поехала на дачу в конце июня. Одна. Альберт был на смене - он работал плотником в мебельном цехе, брал подработки, и летом его почти не бывало дома. Степка остался у друга.
Дача Валентины Сергеевны стояла в садовом товариществе за Гжелью - маленький участок, домик с верандой, яблони, теплица, забор. Забор - бесконечная история. Я красила его каждое лето, и каждое лето краска трескалась, шелушилась, облезала. Фартук я привозила свой, потому что свекровь считала, что фартук на даче - роскошь. Третий фартук за годы нашего брака: первые два стерлись до дыр.
Я открыла банку с краской, размешала палкой, надела фартук и начала красить. Солнце жарило. Кисть мокла. Краска ложилась неровно - доски были старые, пористые, впитывали в себя все, что им давали. «Как я», - подумала и тут же отмахнулась от этой мысли.
К обеду приехала Валентина Сергеевна - «проверить». Она прошлась вдоль забора, провела пальцем по свежевыкрашенной доске и нахмурилась.
– Алла, ты что, экономишь? Тут же пролысины. Надо в два слоя, я же говорила.
– Валентина Сергеевна, это первый слой. Второй - когда подсохнет.
– А когда подсохнет?
– Завтра.
– Завтра ты приедешь?
Я промолчала. Свекровь расценила молчание как «да» и пошла к дому. Через минуту вернулась - с телефоном.
– Смотри! - Она повернула экран ко мне. - Васенька прислала.
На фото Василиса стояла в бассейне - по грудь в голубой воде, мокрые волосы без косы, распущенные, и улыбка, широкая, расслабленная. Надпись: «Мамуль, тут рай!»
Я стояла перед забором в старом фартуке, с кистью в руке. Краска капала на кроссовки. Лицо горело от солнца. А на экране телефона свекрови - бассейн, сосны, голубая вода.
– Красиво, - сказала я.
– Заслужила, - кивнула Валентина Сергеевна. - Девочка устает, нервничает.
Мне захотелось спросить: а я - не устаю? Я - не нервничаю? Но я не спросила. Продолжила красить.
Свекровь уехала к вечеру. Я закончила первый слой, вымыла кисть, сложила фартук. Села на крыльцо - то самое, где ступенька треснула. Тело гудело. Плечи ныли. Под ногтями засела белая краска, которая не отмывалась мылом.
Потом подумала: а ведь в следующий раз можно просто не приехать. Мысль пришла и ушла, быстро, как сквозняк. Я закрыла калитку и поехала домой.
Вечером Валентина Сергеевна позвонила Альберту. Я слышала из кухни:
– Твоя жена забор красит через раз, Альберт. Пролысины. И грубит. Я ей про Васеньку рассказываю, а она лицо такое делает, будто я ей неприятна.
Альберт промычал что-то, повесил трубку и пришел ко мне.
– Алл, мама обиделась. Ну ты бы помягче, а?
Я посмотрела на него - в его обтягивающей водолазке, которая была ему мала еще в прошлом году, с веснушками на курносом носу, с виноватыми глазами - и ничего не сказала. Пошла мыть посуду.
В июле Василиса вернулась из санатория. Загорелая, отдохнувшая, с новой прической - косу не заплетала, носила распущенные. Мы столкнулись у подъезда свекрови: я заехала забрать ключи от сарая - свекровь их забрала в прошлый раз, а мне надо было достать удобрения. Василиса приехала показать маме фотографии.
– Алл, привет! - Василиса улыбнулась, но в глаза не посмотрела. Привычка. - Ты опять на дачу?
– Опять, - сказала я, перекладывая ключи в карман.
– А ты правда каждое лето сюда ездишь? - Василиса вдруг остановилась, наклонила голову, как делала всегда, когда хотела что-то спросить, но стеснялась. - Я бы, наверное, не смогла. Я на даче вообще не бываю.
Она сказала это без умысла, без подковырки - просто удивилась. Как человек, который впервые заметил очевидное.
Я посмотрела на Василису - загорелую, в чистой футболке, с гладкими руками без царапин, без краски под ногтями.
– Не смогла бы? - переспросила я.
– Ну, там же тяжело, наверное. Грядки, забор... Мама тебе каждый раз список дает?
– Каждый год.
– А мне - нет, - Василиса чуть пожала плечами. - Мне мама никогда ничего такого не давала. Я думала, ты сама хочешь.
Сама хочу. Конечно. Сама хочу красить забор каждый июль, сама хочу копать грядки, сама хочу белить яблони. По доброй воле. От большой любви к дачному труду.
Я кивнула Василисе и пошла к машине. В горле стало тесно, как будто проглотила что-то, что не лезло. Ключи звякнули - промахнулась мимо кнопки на брелоке, нажала только со второго раза.
По дороге на дачу считала столбы вдоль трассы. Раньше никогда не считала. Сейчас считала - чтобы не думать. Чтобы не возвращаться к фразе Василисы: «Я думала, ты сама хочешь.»
Добралась до участка, открыла сарай, достала мешок удобрений. Посмотрела на забор - свежевыкрашенный, ровный, мой. Постояла минуту. Потом затолкала мешок обратно, закрыла сарай и уехала. Грядки могли подождать.
В ту ночь Альберт пришел с подработки поздно. Разулся в коридоре, заглянул на кухню. Я сидела за столом, перед пустым стаканом.
– Алл, ты чего?
– Ничего. Просто думаю.
Он постоял, потоптался и ушел спать. Не спросил - о чем.
А я думала о том, что Василиса - не злая. И даже не глупая. Просто никогда не стояла с кистью перед чужим забором в своем отпуске. И не понимала, почему я стою. Впрочем, я и сама уже не очень понимала.
Альберт в тот вечер не позвонил матери. Его телефон лежал на тумбочке в коридоре, экраном вниз, до самого утра. Впервые за лето. Я заметила, но ничего не сказала.
В конце августа Валентина Сергеевна позвонила и велела приехать на «семейный обед». Голос был примирительный - та самая бодрость, но с мягкими нотками, как будто она решила, что все уже забылось, что лето кончилось, и пора начинать сначала.
Я приехала раньше - Альберт задержался на работе, обещал подъехать. Степка был со мной. Свекровь встретила нас в коридоре, обняла Степку, мне кивнула - сухо, но без претензий.
В квартире пахло жареной рыбой и укропом. Василиса уже сидела за столом, в тех же растянутых штанах. Коса вернулась на затылок, загар сошел. Будто не было никакого санатория.
Я прошла по коридору к ванной - руки помыть. И у двери на кухню остановилась, потому что услышала голос свекрови. Она говорила по телефону - громко, как всегда, не стесняясь, не оглядываясь.
– ...Клавдия, ну я тебе отдам в сентябре, я же обещала. Да, на путевку Васеньке. Ну а что, дочка же, не чужой человек. Деньги - дело наживное.
Пауза. Потом снова - голос свекрови, уже тише, но я стояла близко:
– А невестка пусть дачу обихаживает, от нее хоть польза какая. Больше-то пользы от нее никакой, если разобраться. Работает с детишками - ну и что? Поет песенки. Не профессия, а...
Она не договорила - видимо, Клавдия что-то сказала. Валентина Сергеевна засмеялась - тем самым резким, громким смехом, от которого вздрагивали стены.
Я стояла в коридоре. Рука замерла на дверной ручке. Внутри стало так, будто кто-то медленно, аккуратно вытащил из меня все содержимое, а поставил обратно неправильно, не на те места.
Заняла деньги. У подруги. На путевку дочери. А мне - список. Потому что от меня «больше пользы никакой». Потому что «поет песенки».
Я медленно отпустила дверную ручку. Вытерла руки о джинсы. И вернулась за стол.
Альберт подъехал через двадцать минут. Обед начался как обычно - рыба, картошка, салат. Валентина Сергеевна говорила о даче, о соседях, о том, что сливы в этом году уродились. Степка не поднимал глаз от тарелки. Василиса ковыряла рыбу.
А потом свекровь встала, снова вытерла руки о полотенце - ритуал - и достала из того же ящика буфета сложенный лист бумаги.
– Аллочка, я тут на осень составила. Немного - яблоки собрать, теплицу разобрать на зиму, крыльцо все-таки надо, я мастера нашла, но надо встретить, проконтролировать. Ну и по мелочи.
Она положила лист передо мной. Тот же мелкий почерк. Тот же формат. Новый список.
И добавила - светло, ровно, будто о погоде:
– Ты же все равно в отпуске, Алла. Дома сидишь. А Вася хоть работу ищет.
Степка поднял глаза от тарелки. Альберт замер с вилкой. Василиса уставилась в стол.
В отпуске, дома сидит. Поет песенки, больше пользы никакой.
Я посмотрела на лист. На мелкий почерк, на два столбца, на слово «Осень» сверху - подчеркнутое, как «Лето» - тогда, в июне.
Потом взяла список. Обеими руками. И разорвала - пополам, потом еще раз, потом еще. Положила обрывки на стол, рядом с тарелкой.
– Валентина Сергеевна, - сказала я, и голос у меня был тихий, ровный, незнакомый мне самой. - Я каждое лето красила ваш забор, ставила вашу теплицу, копала ваши грядки, белила ваши яблони. Каждый год. В свой отпуск. Пока Василиса отдыхала - на ваши деньги. Точнее, на деньги Клавдии, которые вы у нее заняли.
Тишина за столом была такой плотной, что я слышала, как тикают часы на стенке.
Валентина Сергеевна побледнела. Василиса подняла глаза - впервые за весь обед.
– Ты подслушивала? - прошептала свекровь.
– Вы говорили громко, Валентина Сергеевна. Как всегда.
Альберт сидел неподвижно. Веснушки на его лице казались темнее обычного - на побелевшей коже.
– Я не ваша рабочая сила, - продолжила я. - Я не бесполезная. Я работаю, воспитываю сына, веду дом. И у меня есть отпуск - мой. Не для вашего забора.
Свекровь выпрямилась. Рот ее открылся - и закрылся. Она хотела что-то сказать, но я не дала.
– Красивое место было на той картинке. Бассейн, балкон, сосны. Я тоже заслужила отдых. И я его себе найду.
Я встала. Степка поднялся следом, не спрашивая.
– Алла! - голос свекрови догнал меня в коридоре. - Алла, ты что себе позволяешь?!
Я не обернулась. Надела кроссовки, подождала, пока Степка обуется. Открыла дверь.
Альберт не вышел за нами. Но и не остановил. Он сидел за столом, с вилкой в руке, и молчал.
В машине Степка пристегнулся и сказал:
– Нормально, мам.
Я завела мотор. Руки на руле были спокойные - ни дрожи, ни слабости. Только в груди что-то разжималось, медленно, тяжело, как замок, который провернули впервые за много лет.
Прошла осень. Первый сентябрь без дачных дел, без списков, без запаха краски на руках.
Валентина Сергеевна не звонила. Рассказывала подругам - я знала через общих знакомых, - что невестка «взбесилась», «устроила скандал», «унизила при ребенке». Про занятые у Клавдии деньги не упоминала.
Забор на даче так и остался недокрашенным: одна сторона - моя, белая, ровная, летняя; вторая - серая, облупившаяся, ничья. Теплицу Валентина Сергеевна разбирала сама - Василиса помогала, но криво, без привычки. Яблоки собирали втроем - свекровь, Василиса и соседка, которой пообещали варенья.
Василиса, кстати, так и не поехала на вторую путевку - денег не было, и просить у Клавдии свекровь больше не стала.
Альберт позвонил матери через неделю после того обеда. Я не знаю, о чем они говорили. Но вечером он пришел домой и сказал: «Алл, а давай в октябре на море? Бархатный сезон, Степке каникулы.»
Он сказал это тихо, стоя в дверях кухни, в той же водолазке, курносый, виноватый. Не извинился - Альберт не умел. Но я поняла.
Мы поехали на море. Втроем. Степка бегал по пляжу, Альберт жарил мясо на мангале, а я сидела на балконе, смотрела на воду и ничего не делала. Впервые за столько лет - ничего. Ни грядок, ни забора, ни списка.
С Валентиной Сергеевной мы не общаемся. Она не поняла, я не простила. Может быть, когда-нибудь - но не сейчас. Не этой осенью.
Иногда я думаю: можно было по-другому. Не при всех. Не про деньги Клавдии. Можно было позвонить, поговорить наедине, объяснить спокойно. Наверное, можно.
Но тогда - за тем столом, с обрывками списка перед тарелкой - я не могла иначе. Не умела. Разучилась.
Стоило ли рвать этот список при всех - или можно было просто тихо отказаться?