Продолжим?
Наверное, лучше всего об Устименко скажет Люба Габай: «Человек полностью служит людям. Совсем себя отдаёт! Без расчётов, без подходцев, без высоких слов о человечестве. Для него в каждом человеке — человечество и в человечестве — все люди».
Он будет думать только о работе – и подчас ошибаться. Вот он рассуждает о том, что «обозначил по своей номенклатуре Любу дезертиром и потерял такого работника. Потерял бесстрашную, лёгкую, добрую, умную. Потерял, потому что не дал себе труда разобраться, понять, выслушать, даже проверить. Потерял, болван, тупица, дубина!»
О самой Любе, разумеется, речь ещё пойдёт. Сейчас важнее сказать о другом. Почему он так ошибся? Мы помним, что «старуха Оганян ненавидела её из-за Веры», совершенно не зная, что сёстры «совсем не походили друг на друга». Не знает этого и Устименко. И видит в ней ещё одно воплощение Веры, стремящейся устроить всё для себя. Он даже не задумывается, что, приехав, Люба прежде всего стремится найти себе дело, а вот Вера, похоже, вовсе не собирается к врачебной практике возвращаться… И только потом поймёт: «Вот кто ему был нужен в больницу. До зарезу! Вот кого бы он посадил своим заместителем. Вот на кого можно положиться!»
А она, Люба, понимает его прекрасно. Она упрекнёт сестру: «Ты ничего не знаешь — как он работает, и как он своей грудью защищает всех, кто дело делает, и как отношения портит, и как ничего и никого не боится».
Но, хоть он и ошибается в Любе, команду единомышленников собирает. И его абсолютно не смущает, что приходится жертвовать собственными интересами. Вот семья Митяшина входит в «трёхкомнатную квартиру в новом, для начальства строенном, доме». Все рады. И, конечно, никто не знает, о чём думает Устименко: «Не без грусти и сам Владимир Афанасьевич оглядел предназначенную ему квартиру. И даже поморщился, представив себе те слова, которые произнесёт его тёща, когда узнает, почему они "опять" без квартиры и всё ещё живут, как "бездомные собаки"». И ещё раз это повторится – Люба расскажет, что «он ещё одну квартиру, самую лучшую… отдал профессору Щукину».
«Отношения портит», - скажет Люба. И это ведь ещё слишком мягко сказано! Он открыто воюет с бывшим товарищем - «тем самым Губиным», пишущим слащавые статьи о его работе, воюет, не считаясь с опасностью сведения счётов. И снова в эту борьбу вступит Варя, прекрасно понявшая смысл выступлений писаки: «Я читала всё. Это ужасно, то, что ты сделал… Ты не из-за Крахмальникова это сделал. Ты в Устименку выстрелил. Ты по самым лучшим…» И беспощадно прогонит: «Уходи! Слышишь? А если ты подойдёшь ко мне публично, я ударю тебя по лицу, чтобы потом объяснить всем, кто ты. Уходи навсегда, негодяй!»
И будет Варя всё время следить за любимым издалека… Пока она ещё терпит воздыхателя-журналиста, объяснит ему: «Ты всегда свободен. А он никогда. Женька мне рассказывал, со слов его жены — этой красавицы, что по ночам он болтает во сне, Володя. И только про свою больницу… Как бы я хотела жить с ним, Борька. Как бы хотела. Он бы у меня не болтал во сне, нет. Этого бы у нас не было. Он бы у меня спал, как топор». И в этих горьких, страстных словах – вся её любовь…
Она, с трудом перенося Веру («Я знала, что она пошлая, ещё когда Женька мне её на улице показал в октябре, семнадцатого октября, я поняла — красивая, удивительная, но пошлая!»), тем не менее, будет поражена и едва не устроит скандал в ресторане, где случайно встретит её с Цветковым, понимая, как больно будет Устименко, если он узнает. А ей больно, что Евгений угодливо прислуживает «начальству». И, «кого-то изображая, кого — она сама не понимала», обратится к отцу, которого, назло всем, будет представлять своим «прихехешником»: «Послушайте, Родик,.. если вы меня любите, а вы ведь меня очень любите, ударьте этого субъекта…»
Ей дорого всё, связанное с Устименко. Можно вспомнить изумительную сцену её «кутежа» с профессором Гебейзеном, которого она сначала хотела выселить из комнаты. Увидев вместо «буржуя» несчастного полунищего старика («Володькин китель, — подумала Варвара. — И старик этот Володькин. Он его сюда пристроил, а я гоню! И почему гоню? Потому что он не сопротивляется?»), она не только отказывается от своих намерений, не только приказывает всячески обустроить комнату профессора, но и, потратив последние деньги, покупает дорогую еду, чтобы накормить его («Продолжим наше застолье. Значит, так: кавьяр русские рубают ложками, но так как ложки нет, я вот тут корочку поудобнее отрезала. Кушайте, пожалуйста!»). А ещё – пытается всячески внушить этому «воззрившему соколу» веру в свои силы: «Если вы учёный, то вы им и будете. Вы не смеете складывать лапки. Даже для того, чтобы со всем этим покончить, вы должны остаться учёным. Вы должны собрать волю…»
Мы снова посмеёмся, когда она попытается скрыть своё имя («Меня зовут Нонна, — сказала Варвара. — В случае чего передайте привет от Нонны. Запомните?»), а потом, назвав старика «Паулем Герхардовичем», проговорится: «А я говорить Варвара Родионовна» — «Нонна-Варвара?» — «Нонна, — рассердилась она, — Варвара это отчество».
Но ведь старик после так тепло скажет: «О да, Варья. Мой первый друг тут. Самый первый. Замечательный молодой друг!»
*********
Семейная жизнь Устименко (если вообще позволительно его отношения с Верой так назвать) завершается крахом. Вера уедет, увезя с собой дочь – и это самое страшное для Устименко: «Её у него отобрали, её, из-за которой он так долго переносил это бессмысленное сосуществование трёх чуждых друг другу особей, её, из-за которой он только и возвращался домой, её украли, утащили, воспользовавшись тем, что он не мог стать в дверях и не выпустить».
Он пытается забыться, занимаясь делами. А Варя? Отец замечает, как она изменилась: «Синяки под глазами, морщинки у круглых, ещё недавно совсем молодых глаз, рот полуоткрыт, словно дышать ей трудно». Евгений «и вправду не понимал, чем огорчена Варвара»: «Чёрт меня дернул сообщить сестричке, что от нашего дорогого Володечки жена с чадом сбежала. Так вот, изволишь видеть, страдает!»
А она страдает! Из-за него. Не надеясь на изменения к лучшему для себя. Не думая, что судьба посылает ей шанс…
И, кажется, есть возможность: покинувший свой дом (естественно, к этому эпизоду ещё обращусь) адмирал Степанов вместе с дедом Мефодием приходят к Устименко («Примешь пожить?»): «Варька сюда и привезла. Володечка, говорит, допустит под крышу». Но сама не осталась: «Вошла и ушла. Вот товарищ Гебейзен как вернулся, да впустил нас, да сказал, что ты скоро явишься…»
А вскоре выяснится, что Козырев не счёл их разрыв окончательным и приехал снова: «Я приехал за тобой. С моей семьей покончено. Развод получен, тебя это устраивает?» Нет, не устраивает. Для неё «его приезд означал бессмысленный, мучительный, тоскливый разговор, бессонную ночь, пустоту в душе и ненависть к самой себе». И размышления Вари объяснят нам (если кто-то ещё не понял), почему когда-то всё так случилось: «Зачем она выдумала его себе на те несколько дней, которые погубили её жизнь? Чтобы избавиться от горького наваждения и длинных снов, в которых виделся ей товарищ Устименко?»
А её сейчас раздражает всё в этом человеке. И одно у неё желание: «Господи, хоть бы он провалился. Из-за него она навсегда потеряла Володьку! Навечно! Какое ужасное слово». И будет его гнать: «Мне ничего не нужно, — сказала Варвара. — Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Белый масса должен покинуть моё жалкое бунгало, или я выйду на тропу войны…»
А слушая его похвальбу, понимая, что «ни одно слово этого человека не дойдёт до его слушателей, до их существа, до того, что называется "душа"», снова как будто слышит Устименко, «который никогда, даже если бы это и было ему предопределено и назначено, не смог бы сказать о самолёте, о вагоне, о доме, о райской жизни и всём том, с чего начал Кирилл Аркадьевич. Не смог бы вовсе не из скромности, а просто потому, что он не считал это существенным, не относился к этому всерьёз и не примерял свою суть и сущность к тому, что положено той должности, которую он занимал, занимает или будет занимать».
И после этого ставит окончательную точку в их отношениях:
«— Уезжайте, — спокойно произнесла она…
Он сделал ещё шаг к ней.
— Я заору, — сказала Варвара предостерегающе. — И кроме того, расцарапаю физиономию большому начальнику, имеющему в своем распоряжении самолёт. Не надо так, сэр, прошу вас».
И скажет про их прошлое: «Ничего не было, но только вам это не понять».
А «утром Варвара вдруг распелась». «Какие только удивительные песни не звучали в ней этим слепящим, сверкающим, весенним утром, какие только оркестры не аккомпанировали ей над искрящимися последним снегом долами, косогорами и бегущей впереди дорогой…
К чему бы?»
**********
И, разумеется, она не знает, что Люба, при расставании заявившая сестре: «И кроме того, я Володю женю. Женю на этой адмиральской дочке, чего бы он ни вякал. И он будет счастлив!.. Потому что он несчастлив, а достоин счастья», - уже начала действовать.
Пока она только внушает: «Так нельзя больше… Вы же её никогда не любили. Оба вы только мешали друг другу». А на его слова «Может же человек устать?» отреагирует: «Может! — кротко согласилась она. И вдруг, гневно блеснув глазами, сказала: — Но я не могу это видеть. Понимаете? Должен же человек иметь ещё какой-то смысл в жизни кроме дела?»
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь