Первое, что я увидела, когда ворвалась в нашу с мужем спальню, - моего любимого мужа.
Лицо уткнулось в подушку. Он не шевелится. Одна рука свесилась с края, вторая придавлена телом. Дышит тяжело, с присвистом, как пациент в послеоперационном наркозе. Не просто пьяный – вырубленный. Таким я не видела его никогда. Арсений может выпить бокал пива и раскраснеться.
Картина маслом, белые простыни, чуть скомканные, загорелая филейная часть Арсения и рядом открытая бутылка красного вина.
Жалко дорогие простыни, которые я с таким трудом выцепила на распродаже.
Но больше всего жалко себя и… рядом сидящую полуголую девицу. Хотя нет, ее совсем не жалко.
Я сначала не осознаю, кто это, (В медицине такой термин называется – Прозопагнозия или лицевая слепота – неспособность узнавать знакомые лица.) а потом, вдруг как узнаю. И от этого мне становится дурно.
Комната пахнет вином и потом. Сладкие духи Ангелины смешались с кислым запахом спиртного в отвратительный коктейль, от которого меня тошнит.
Она одета — в одни трусики и тонкую комбинацию, которую я узнаю: это я подарила ей на прошлый день рождения. Она даже не прекрывается. Совсем ни стыда, ни совести. Моя кузина Ангелина счастливо улыбается. Поправляет волосы, распущенные, светлые, и смотрит на меня с такой откровенной, наглой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.
— Ой, Верочка, – поёт она. – Ты что-то рано. А мы тут… немного расслабились.
И хихикает. Тем самым смехом – из детства, когда мы крали у тёти Любы варенье и она сваливала всё на меня.
Я стою в дверях. В руке – конверт с отрицательным анализом ЭКО, а в груди – ледяная пустота.
Я сдала кровь на ХГЧ вчера утром, сразу после дежурства. Сегодня результаты должны были прийти на почту, но я не смогла ждать. Заехала в лабораторию сама, попросила распечатать. Лаборантка, молодая девчонка с пирсингом в брови, посмотрела на меня с сочувствием — уже знала, что я увижу. Протянула листок молча.
*<0.1 мМЕ/мл.* Отрицательно.
Я не плакала. Держалась, как обычно. Потом, уже дома, в ванной, когда Арсений заснёт, можно будет дать волю слезам. А пока – держать лицо и улыбаться. Я знаю, что муж поддержит. Он всегда поддерживает.
Три попытки ЭКО. Два замершие беременности на ранних сроках. Один выкидыш на десятой неделе. Каждый раз он держит меня за руку, говорит «мы справимся», приносит цветы и заказывает роллы. Ни разу не упрекнул, ни разу не спросил «может, хватит». Он идеальный, настолько, что это бесит.
— Бесит, – говорю я вслух и поправляюсь: – Просто… почему у других получается? А у меня нет… я что ущербная?
И вот я смотрю на мужа, который лежит на кровати и не поднимает головы. А еще на сестру, которая даже не пытается прикрыться.
— Арсений, – зову я. Голос не дрожит, хотя внутри все так и трясется от боли. – Арсений, встань.
Никакой реакции.
— Он спит, – говорит Ангелина с лёгким превосходством. – Устал. Мы с ним… немного утомились. Было жарковато.
Я шагаю к кровати.
Не к мужу. К сестре.
— Выйди, – говорю я тихо.
— Вера, ну чего ты? – Ангелина не двигается. – Это жизнь, понимаешь? Не все такие правильные, как ты. Арсений сам хотел. Сказал, что ты его достала с этими анализами, с ЭКО…
Я не даю ей договорить.
Моя рука сжимает волосы на её затылке — жёстко, профессионально, я знаю, где болевые точки. Ангелина взвизгивает, пытается вырваться, но я сильнее. Я выдёргиваю её с кровати как нашкодившего котёнка, не обращая внимания на то, как она царапает мои руки.
— Выйди, я сказала, – повторяю я не своим голосом.
— Пусти! Больно! Ты с ума сошла!
Я молча тащу её к двери. Ангелина упирается босыми ногами в пол, вцепляется в косяк – но я отрываю её и выталкиваю в коридор.
На перилах висит чужой кружевной бюстгальтер. Чёрный. Ангелина носит чёрное бельё, когда хочет «убить наповал». Я как-то спросила её: «Для кого?» Она тогда рассмеялась: «Для всех».
Шелковая блузка валяется на нижней ступеньке. Комком. Чуть выше – мужская рубашка Арсения.
— Дай мне одеться! – кричит она. – Ай! Мне больно! Ты не имеешь права!
Я смотрю на неё. На голые плечи. На счастливое, несмотря ни на что, лицо. На губы – припухшие, с размазанной бордовой помадой
— Я имею право, – говорю я. – Потому что это мой дом и мой муж. Даже если он – последний негодяй.
И я толкаю её в грудь.
Она теряет равновесие – босые ноги скользят по ламинату. Ангелина взмахивает руками, пытается ухватиться за перила, не удерживается.
И летит вниз.
Не как в кино – быстро и эффектно, а медленно и немного комично. Ударяется спиной о третью ступеньку, потом головой о пятую. Катится кубарем до самого низа, сбивая по пути обувь и сумочку. Останавливается у входной двери и ложится, раскинув руки, как морская звезда, которую выбросило на берег.
Я замираю.
На секунду, всего на секунду, мелькает мысль: я врач скорой, осмотри шею, не двигай, может быть перелом шейных позвонков.
– Ты жива?
Пошевелилась. Лежит на полу и дёргается, словно кукла на ниточках.
— Геля? – кричу я сверху. Голос звучит странно, будто издалека. – Ты в порядке?
Тишина. Затем всхлип. И ещё один.
— Ты… ты с ума сошла… – хрипит она, пытаясь сесть. Ладонь скользит по полу, ногти царапают ламинат. – Я… я позвоню отцу… Он тебя уволит… Ты… ты никто… а он главврач!
Я смотрю на неё сверху вниз. На её дорогую комбинацию, теперь перепачканную вином и пылью. На её идеальные волосы, в которые вцепились мои пальцы минуту назад. На её губы – припухшие, с размазанной помадой, из уголка которых сочится тонкая струйка крови.
— Звони, – говорю я. – Прямо сейчас. Я подержу тебе телефон, пока ты будешь объяснять папочке, что ты делала в постели его заместителя, пока его жена была на работе.
Ангелина замирает. Сжимает от ярости губы и стреляет в меня своими глазками.
— Он сам меня позвал, – цедит она, поднимаясь на четвереньки. Опирается на колено и морщится, наверняка ушибла. – Поняла? Сам. Сказал, что ты его уже не заводишь. Что ты – пустое место. Что он устал от твоих истерик и анализов.
Каждое слово – как игла. Не в сердце, а куда-то глубже, туда, где я даже не знала, что есть нервные окончания.
— Ты лгунья, – говорю я спокойно. Так спокойно, что сама себя не узнаю. – И всегда ею была. Продолжай в том же духе.
— Всё равно он будет моим! – кричит вдруг Ангелина снизу. – Поняла? Ты бесплодная! А я могу родить! Он уйдёт к нормальной женщине! Поняла?!
Я медленно спускаюсь вниз.
— Забирай, – говорю я спокойно. – Вон он наверху лежит, можешь подогнать грузовик и сгрузить его в кузов. Я не против.
Прохожу мимо неё – к двери. Открываю. Хватаю вещи кузины и выкидываю их на улицу. Они падают в лужу с характерным бульканьем и мне на мгновение становится легче.
– Убирайся, – шепчу я, сдерживая крик и слезы.
Ангелина смотрит на меня снизу вверх. В её глазах ненависть. Настоящая, глубокая, та, которая копилась годами. Я только сейчас понимаю, что она всегда меня ненавидела. Все эти годы – улыбки, совместные фото, «сестрёнка, ты лучшая» – всё это было маской. А под ней – зверь.
— Ты ответишь, — шипит она, хватает туфли и сумочку, медленно поднимается. Держится за колено, морщится. Губы дрожат – то ли от боли, то ли от унижения. Из уголка рта всё ещё сочится кровь, она вытирает её тыльной стороной ладони и смотрит на красную полосу с каким-то странным любопытством.
— За каждую мою царапину и синяк ответишь, – продолжает она. – Ты думаешь, папа ничего не узнает? Думаешь, он поверит тебе, а не мне?
— Мне всё равно, кому он поверит, – говорю я. – Убирайся.
Она стоит на пороге. В одной комбинации и босиком. Волосы растрёпаны, на плече – синяк, который начнёт желтеть завтра, а потом станет фиолетовым. И она улыбается.
Это страшная улыбка. Не та, которой улыбаются сёстры. Та, которой улыбаются враги, когда знают, что ещё вернутся.
— Ты знаешь, сестрёнка, – говорит она почти шепотом, – а твой муженёк оказался умелым. Не зря про него такие слухи ходили по больнице. Оказалось, всё правда. У-у-уххх!
Она выдыхает это «ух» мне в лицо. Сладкий запах вина и её духов. И смеётся. Тихо, с присвистом, как змея.
Я толкаю её в плечо – не сильно, но достаточно, чтобы она сделала шаг назад, за порог. И закрываю дверь.
Дубовая дверь. Тяжёлая и надёжная. Такая, которая защищает от взломщиков, но похоже, не от любовниц.
Я прислоняюсь к двери лбом. Древесина пахнет лаком и ещё чем-то старым, домашним. Мы выбирали эту дверь вместе с Арсением. Он тогда сказал: «Чтобы никто не вошёл, пока нас нет». Иронично.
За дверью слышится звук шагов. Босые ноги по мокрому асфальту. Потом – хлопок дверцы машины и рёв двигателя. «Ауди» срывается с места, визжит шинами, и через секунду тишина возвращается.
Я стою в прихожей одна, облокотившись о стену.
Среди разбросанной одежды моего мужа. Среди запаха вина и чужой помады. Среди тишины, которая давит на уши.
Конверт с анализами всё ещё в моей руке.
*<0.1 мМЕ/мл.*
Отрицательно.
И это – окончательный диагноз.
Я сжимаю конверт в кулак. Бумага хрустит, мнётся, превращается в комок. Я хочу его выбросить. Разорвать. Сжечь. Но вместо этого кладу на тумбочку в прихожей. Пусть лежит. Как напоминание.
Глаза наполняются горючими, крупными слезами.
Я не сдерживаю их больше. Они текут сами, горячие, солёные, смешиваясь с капельками дождя, которые ещё не высохли на моём лице. Я плачу тихо, без звука, как привыкла за эти годы. Плечи вздрагивают, но я молчу.
Сколько я так стою? Минуту? Десять? Час?
Не знаю.
Время распалось на куски, как разбитая чашка, которую уже не склеить.
Но я беру себя в руки.
Буквально. Кладу ладони на плечи, сжимаю, делаю глубокий вдох. Вдох-выдох.
Раз, два, три. Как на смене, когда руки начинают дрожать перед сложным случаем. Дыши, Вера. Ты врач. Ты умеешь справляться с кровью, с болью, с чужим горем. Теперь, попробуй справиться с собственным.
Я поднимаюсь по лестнице.
Ступенька. Ещё одна. Мимо того места, где ударилась Ангелина – на третьей ступеньке осталась тёмная полоска. Кровь? Или вино? Я не наклоняюсь проверять. Мне всё равно.
Ступенька. Ещё одна.
В коридоре второго этажа – тишина. Такая плотная, что можно резать скальпелем.
Дверь в спальню открыта. Я вхожу.
Арсений лежит всё так же – голый, на животе, лицом в подушку. За время, пока я выкидывала его любовницу, он даже не пошевелился. Не услышал криков, удара, рёва мотора. Ничего.
Я подхожу ближе.
Он пахнет вином и духами Ангелины. Сладкая вонь ударяет в нос, и меня снова подташнивает.
— Арсений, – произношу я, громко и отчётливо, раскачивая его мускулистое тело, закалённое тренировками. — Проснись.
Никакой реакции.
— Арсений!
Я трясу его за плечо. Он мычит что-то нечленораздельное, отворачивается, натягивает подушку на голову.
— Уходи, – бормочет он. – Пошла вон!
Я замираю от его слов. Не понимаю. Ничего не понимаю.
– Арсений, это я.
– Я сказал, оставь меня в покое, Вера!
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Измена. Аномалия твоей любви", Милана Лотос, Алёна Скиф ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.