2026 год объявлен Годом единства народов России. Героиня нашего интервью живёт в многонациональном регионе и не задумывается о разности культур, одинаково продуктивно сотрудничает и общается с башкирами, татарами, русскими и другими. Светлана Чураева ― прозаик, драматург, переводчик, автор русского текста гимна Башкортостана и заместитель главного редактора журнала «Бельские просторы» — человек, для которого книга всегда была не просто носителем информации, а живым собеседником, а слово — сакральным инструментом, способным менять судьбу.
В этом интервью Светлана делится своими мыслями о литературе, объясняет, зачем нужно погружаться в культуры разных народов, и рассказывает, как переводить с «ангельских языков» на человеческие.
— Вы выросли в семье учёных-естественников. Не было ли у Вас конфликта с этой средой, когда Вы уходили в литературу?
— У меня папа — генетик, мама — химик. Конечно, было изумление — почему вырос гуманитарий? Я некоторых вещей не понимала, но мне мама помогала и с химией, и с геометрией. Как-то справились, хотя и непросто было. В каком-то смысле можно считать, что на мне природа «отдохнула», а на следующем поколении снова взялась за технарей: у меня, вон, сыновья — инженеры-физики. Хотя дочь, кстати, режиссёр.
— Вы всё детство провели в Новосибирском Академгородке. На ваш взгляд, что изменилось в нём за годы? Есть ли тот самый «драйв», который питал Вас в детстве?
— Та атмосфера, которая была, она не могла, конечно, не чувствоваться. В первую очередь, — люди. Круг общения моих родителей был кругом людей самой высокой человеческой пробы. Дальше сама атмосфера: улочки, домики. Мы бегали в магазин босиком, никто не обращал внимания на внешний вид. Очень естественная обстановка была. Есть ли сейчас этот драйв? Конечно! Вот мы все вроде бы разъехались, друзья моих родителей тоже, казалось бы, городок уже не тот. Но когда я приезжала туда в последний раз, то ощутила ту же самую атмосферу! Мы пошли гулять в Ботсад, а там дети залезли в пруд (хотя было холодно) и ловили там жаб — между прочим, совершенно очаровательных чёрных жаб. А вот на 9 мая поставили шахматные столы, и отметили День Победы шахматными победами.
— Вы однажды сказали, что внутри Вас всегда зреет какой-то текст. А какой зреет сейчас?
— Знаете, я пишу всегда. Правда иногда сложно передать текст, который я ощущаю, в слова. Вообще, я прозаик-драматург, я точно не поэт. Конечно, могу написать хорошие стихи — уровень подготовки не позволит написать плохо. Но это не то же самое, что быть поэтом. Я люблю прозу. Сейчас у меня открыт ноутбук, я пытаюсь вбиться с текст, который пойдёт в детскую книжку. Мои петербургские издатели дали мне интересный заказ. Пришлось взять отпуск на работе, чтобы немножко поработать над ним. Ещё один проект мы делаем с нашим университетом для Кыргызстана. И оба этих проекта очень интересны. Это редкий случай, когда заказ соответствует внутренней потребности.
— А что бы Вы очень хотели написать?
— Я хочу, если коротко сказать, написать книгу, которая бы очень понравилась моим родителям. Они довольно спокойно относятся к моей литературной деятельности. Они у меня книгочеи. Мы не можем жить без открытой книжки. Всегда читаем. И мне хочется написать книжку, которая бы очень порадовала моего папу, например. Он гораздо строже относится к литературе, у него гораздо выше планка литературных требований.
— Однажды Вы сказали, что «стихи у поэтесс — разновидность истерики». Это эпатаж или диагноз?
— Я думаю, что и то, и другое. Я работаю в редакции журнала, и как наступит какое-нибудь полнолуние, так нас просто заваливают стихами! Женщины вообще же мистические существа. Там есть эпатаж. Среди поэтесс, кстати, тоже много мужчин. Между прочим, поэты сейчас могут собирать большие поэтические концерты с большой публикой! Правда жаль, что иногда то, что читается в этих роскошных антуражных залах, сложно назвать поэзией. И вообще, поэзию нужно уметь воспринимать, это как опера, нужно затачивать слух.
Да, стихи — действительно разновидность истерики. Хорошая альтернатива истерике. Вместо того, чтобы бить посуду или просто рыдать в наушниках, можно написать что-нибудь пронзительное. То, что эти слова уже много раз были пережёваны, это, наоборот, плюс для тех, кто такой поэзией занимается. Потому что мозг не любит нового. Новое — это чаще всего опасность. А когда приходит что-то много раз пережёванное, проверенное, то это успокаивает.
— А как литература проникла в Вашу семью?
— Я сейчас стою перед полками книг от пола до потолка. У моих родителей тоже всегда были все-все стены в книгах. Я года в четыре начала читать, с тех пор не останавливаюсь. Книги для нас — это абсолютно естественная среда обитания. Никогда не думала, что я буду писателем, потому что не считала это профессией. Для меня абсолютно естественное состояние — всё время читать и всё время писать.
— Вы — автор русского текста гимна Башкортостана. Расскажите историю, как он создавался. Что Вы чувствуете сейчас, спустя годы?
— Я достаточно молодой ввязалась в эту историю. Это были четыре месяца жизни, когда мы с двумя авторами башкирского текста и с композитором собирались в здании Государственной Думы и работали над текстом.
Если какая-то строчка на русском звучала лучше, чем на башкирском, её даже немножко меняли мои коллеги — Рашид Шакуров и Равиль Бикбаев, два народных писателя. И это было именно состояние диалога. Мы обсуждали каждую строчку, пытались найти самые точные слова.
Когда мы начали работу, я сразу написала свой вариант, и мне он показался достаточно приемлемым, хорошим. Но у нас возникли большие сложности с композитором. Мне очень нравится эта музыка, но она сложная. Сложно в неё втиснуть слова.
Честно говоря, в своём максимализме я сказала тогда, что мне это вообще не нравится, и я снимаю свою фамилию. Ну что это такое? Я не могу под этим подписаться. На что мне Равиль Бикбаев сказал: «Света, так не делают. Это факт истории, а не литературы. Это твоим детям, внукам. Даже не думай».
Для меня была большая честь быть приглашенной в этот проект. Для меня было большой школой работать с Рашидом Шакуровым и Равилем Бикбаевым. Для меня было большим интересным опытом поработать с композитором.
Сейчас, когда я захожу на какие-то встречи в школы, в любой класс, там висит этот текст.
Это здорово. Это интересный факт биографии, за который я очень благодарна и судьбе, и тем, кто доверился мне.
— 2026 год — Год единства народов России. На Ваш взгляд, где на самом деле живёт это единство народов?
— Очень интересно общаться с человеком другой культуры. Это очень обогащает. Если год даёт возможность попутешествовать в другую культуру, то надо этой возможностью пользоваться. Я против любого формализма, любого вранья, и очень жалко тратить жизнь на какие-то отчёты. На что-то, что не приносит счастья. На то, что не делает тебя живым, на то, что не делает тебя настоящим. А если без какой-то шелухи, то действительно другая культура делает тебя интереснее.
Даже я, когда перевожу, закидываю стихотворение, написанное на другом языке, куда-то в кровь. И оно там вертится-вертится, пока не родится заново, не напишется заново на русском языке.
Я считаю, что нужно понимать, знать, что другой — это не значит плохой. Другой — значит интересный. И общение с ним — это приключение. Когда ты учишься понимать другого, ты лучше понимаешь себя, ты лучше понимаешь мир. Это взращивает в человеке умение любить.
— Как Вы пришли к занятию переводами?
— Я начала переводить ещё в пятом классе. Наша учительница устроила кружок литературного перевода. И всё, с тех пор я безумно увлечена этим делом, очень люблю перевод. Сначала переводила с английского, пробовала с французского. Шутила в то время, что я перевожу английскую поэзию, а печатают башкирскую прозу, потому что параллельно, ещё в школе я начала переводить башкирских прозаиков.
Там получилась очень интересная история. Когда я была совсем маленькой, у меня довольно серьёзно приболел папа, а мама защищала диплом. Поэтому родители отправили меня на зиму в Уфу к бабушке с дедушкой. У меня была няня, которая почти не говорила по-русски. Она говорила на разновидности того, что ближе к татарскому. У нас это называют западным диалектом башкирского языка. В общем, довольно близки эти языки. Мои родители, когда принимали меня обратно, получили ребёнка, говорящего на татарском. Он у меня где-то в крови.
— Вы работаете с молодыми авторами. Как Вы думаете, сильно ли влияет возраст на способности к поэзии?
— С одной стороны, стихи — это такая древняя забава, что как будто бы разница в поколениях кажется погрешностью временной. Но да, сейчас стихи другие. Существует же фестивальная поэзия. Существует и мода в литературе. (Скажем, одно время было моветоном писать про любовь. Прямо фи.)
Был феномен начала века, когда был всплеск поэтический. Мы в пятнадцатом году делали первый большой фестиваль в Уфе и хотели сделать сборник молодых поэтов до тридцати лет. И мы думали: «Сколько будет хороших поэтов?». И как мы удивились, когда узнали, что их тридцать. Думали пять-шесть, а тут сразу тридцать!
Когда человек обладает сильным даром, этот дар всё равно выплескивается наружу. Как родник невозможно камнями заложить, так и гения сдержать невозможно. У нас сейчас в городе есть один мальчик, которому около 16 лет. Я и в 15 его видела, и это очень, очень хороший поэт. Поэзия не имеет возраста. Поэт — это же, своего рода, проводник. И если более тонко настроенный инструмент, то получается настоящая поэзия. А возраст точно не играет роли.
— Если почитать другие интервью с Вами, можно заметить Ваше трепетное отношение к литературе. Словно литература — это магия. Расскажите, что Вы чувствуете по отношению к ней?
— Это действительно магия. Слово же, наверное, и появилось у человека для того, чтобы как-то изменять судьбу, мир. Особенно сейчас, когда мы видим, сколько негармоничного и нехорошего происходит и как гармония мира нарушается.
И, может быть, поэт — наивный человек, но мне кажется, что если хотя бы на уровне слов, на уровне текста мы начинаем выстраивать слова в идеальном порядке, в гармонии, то мы хотя бы на маленьком отрезочке чуть-чуть гармонизируем этот мир. Как будто бы что-то становится лучше.
Я всегда говорю своим детям в литшколе: хорошие стихи — это или молитва, или заговор. Вот мы разговариваем обычными словами. А когда они выстраиваются в каком-то сакральном порядке, в правильном, небытовом — это же совсем другая история!
Я столько раз сталкивалась с совершенно невероятными на первый взгляд вещами, которые я уже воспринимаю как нормальные. Когда действительно происходит пророчество, меняется жизнь: как человек напишет, так и происходит.
— А есть ли книга, которую Вы бы посоветовали почитать абсолютно каждому?
— Да вот знаете, каждому же своё. Сейчас меня саму, например, приучают к другим книжкам, советуют мне, а не я. Как большой поклонник книжки «Вечный человек» Честертона я перечитываю и перечитываю её, хотя она толстенная. В разное время жизни я постоянно к ней обращаюсь, мне очень нравится. Или, например, «Крестовый поход детей» Воннегута. Да очень много таких книг. Мне кажется, одной какой-то универсальной нет, если мы не говорим о книге с большой буквы, — Библии. Главное, что они действительно помогают раскрыть душу. Вы живым сердцем начинаете чувствовать жизнь.
И это и есть любовь — присоединение к единому целому вечному. Не зря говорят, что Бог — это любовь и одновременно — вообще всё. Поэтому я говорю, что не бывает неразделённой любви. Потому что любовь — это всегда взаимность, всегда диалог, какой-то мост. А если нет, то это не любовь, а зависимость. Или охота пострадать, или опыт какой-то. А любовь — это свободное дыхание и диалог. Вот.
— Вы говорили, что книга — это «собеседник». Есть ли кто-то из современных авторов, кто Вам сейчас как товарищ?
— Конечно, конечно. Это в первую очередь Илья Кочергин. Илья Кочергин — это один из лучших современных писателей, пишущих на русском языке. Это как раз человек, пишущий о любви, не произнося слова «любовь» даже (хотя он его произносит, потому что его жену зовут Люба). Это совершенно невероятный человек, непохожий ни на кого другого. Он выстроил собственный мир. Он родился в Москве, в легендарном доме, по-моему, на набережной, или в одном из знаменитых московских домов. По большому счёту, — мажор, да? А он в молодом возрасте уехал в тайгу, совершенно один там жил. Он построил своими руками дом, построил своими руками усадьбу и именно создал мир. Вот как человек, который попал на планету и вынужден выживать. И построил мир, полный любви. Они семьёй приютили коня, которого кто-то пытался сдать на колбасу. На самом деле, можно долго перечислять. Я вот смотрю на свои книжные полки, и одна из этих полок — это мои любимые писатели-современники.
— Если бы Вам нужно было назвать главную формулу или заклинание Вашего творчества — что бы это было?
— Хм. Ну, формула и заклинание, наверное, не рождается мгновенно. Но это, конечно, обязательно должно быть слово «диалог», слово «слышать», слова «не врать» и обязательно слово «любовь». Когда человек начинает писать, он выходит из скорлупы своего одиночества, пускает мир в себя. Литература — это, наверное, перевод с языков ангельских на человеческие.
Для Светланы Чураевой литература становится чем-то бо́льшим, чем просто ремесло — для неё это ― способ удержать гармонию там, где она вот-вот рассыплется, мост между языком небесным и человеческими сердцами, между культурами, поколениями, физиками и лириками. Чураева не просто пишет или переводит — она вслушивается в мир как в живого собеседника, верит в слово как в поступок, а в диалог — как в форму любви. И если единство народов России не сводить к отчётным фразам, а проживать по-настоящему, то его формула окажется удивительно простой: «слышать», «не врать» и «любить».
Мария МИШЕНИНА, фото из архива Светланы ЧУРАЕВОЙ