Сто семьдесят три сердечка. Столько набрала фотография, на которой Артём обнимает Полину на детской площадке. Подпись: «Папина гордость. Скрипачка растёт». Фото сделано в марте, выложено в апреле – через два дня после того, как он не пришёл на её концерт. Не позвонил. Не написал. Просто не приехал.
А Жанна в тот вечер заплетала дочери косу «как у принцессы», везла через полгорода, сидела в коридоре музыкальной школы на скамейке и слушала, как за стенкой Полина играет свою партию. Сидела как обычно – с сумкой на коленях, с телефоном, на котором был открыт чат Кирилла («мам, купи молоко»). Потом стояла у выхода с букетом. Одна. И когда Полина выбежала, глазами ища отца, а нашла только маму – Жанна обняла. Сказала «ты умница». И повезла домой.
Сто семьдесят три сердечка. Двадцать один комментарий. «Какой отец!» «Повезло детям!»
Жанна посмотрела на экран, закрыла телефон и положила на тумбочку. Лицом вниз.
Но это случилось в апреле. А началось – гораздо раньше.
***
Развелись, когда Кириллу было восемь, а Полине – два. Артём сказал, что «перерос эти отношения». Жанна не спорила. Собрала его вещи, выставила в коридор. Он забрал через пять дней.
Алименты – тринадцать тысяч. Иногда вовремя, иногда нет. Жанна работала, подрабатывала репетиторством по вечерам. Не бедствовала. Справлялась. Утром – школа, работа, вечером – дети, уроки, кружки. Нормальная жизнь. Не героическая, просто нормальная.
Артём появлялся раз в месяц. Иногда реже. Привозил Полине игрушку, Кириллу – шоколадку. Сидел час на кухне с телефоном, говорил «ну, мне пора» и уезжал. Перед уходом обязательно фотографировался с детьми. Полина тогда улыбалась – широко, старательно. Кирилл стоял рядом с каменным лицом.
Фото уходило в сеть в тот же вечер. Лайки, комментарии. Знакомые Артёма писали «настоящий отец», «повезло детям». Жанна это видела – общие друзья оставались, куда деваться. Она ничего не комментировала. Листала дальше.
Однажды убирала в комнате Кирилла и нашла тетрадку. Школьная, в клетку. На последней странице – столбик дат. Аккуратный почерк. Каждая строчка – день, когда приезжал отец.
За год – одиннадцать.
Она положила тетрадь на место. Вышла на кухню. Шестнадцать часов – если по часу за визит. Шестнадцать часов за триста шестьдесят пять дней. И лайки. И «какой молодец».
***
В феврале Полине исполнилось одиннадцать. Жанна готовила праздник – заказала торт, сшила дочери платье, надула шары. В субботу к двум квартира гудела от детей. Полина носилась в новом платье, счастливая.
Артём приехал в половине третьего. С коробкой в блестящей бумаге. Полина бросилась к нему. Он поднял её, покрутил. Дети захлопали. Мама одной из одноклассниц, которая стояла у двери, шепнула второй: «Вот бы мой так с дочкой». Мой – который, видимо, каждый вечер сидит дома и делает уроки с ребёнком. Но он же не кружит. Не фотогеничный. Не считается.
Регина – подруга Жанны – бросила от плиты:
– Отец года, не иначе.
Коробка оказалась набором масляной пастели. Дорогой, в деревянном чемоданчике. Полина рисовала акварелью. Пастелью никогда не пользовалась. Но это надо было знать. Хоть раз спросить.
Через сорок минут он встал. Поцеловал дочь в макушку, сказал «папе на работу». В субботу. Полина проводила его до двери. Постояла. Вернулась тихая. Взяла коробку, повертела. Отложила на подоконник. Пошла к подружкам.
Вечером Жанна мыла посуду. Регина вытирала тарелки.
– Он хоть спросил, кто всё организовал?
– Нет.
– А тебе – спасибо?
– Регина. Он побыл сорок минут. Все в восторге. А я две недели этот праздник собирала. Но я мать – мне за это не аплодируют.
Регина помолчала.
– Это нечестно.
– Это норма.
Жанна закрыла кран. Пошла собирать с пола конфетти. В коридоре нашла фантик от шоколадки – Артём разворачивал Кириллу на ходу, перед уходом. «На, держи, сын». Кирилл не ел шоколад уже два года. Аллергия. Но это тоже надо было знать.
На подоконнике стоял чемоданчик с пастелью. Нетронутый.
***
Через неделю приехала Эльвира Павловна – мать Артёма. Без звонка, с пакетом. Кофта для Полины – розовая, с блёстками. На два размера больше.
– Артём просил передать, – сказала она и прошла на кухню, не дожидаясь приглашения.
Полина натянула кофту. Рукава свисали до колен. Посмотрела на маму.
– Красиво, – сказала Жанна.
Эльвира Павловна села за стол, осматривала квартиру цепким взглядом.
– Грязновато у тебя, Жанночка.
Жанна только что домыла полы.
– Артём бы расстроился. Он за порядок всегда был.
– Артём тут не живёт. Давно.
– Вот именно. Поэтому дети без мужской руки. Кирилл замкнутый стал, Полина капризная.
– Кирилл не замкнутый. У него нормальные оценки, он сам готовит завтрак и помогает сестре с уроками. А Полина играет на скрипке третий год.
– Но отца-то не хватает.
– Так это не ко мне вопрос.
Эльвира Павловна допила чай. Поставила чашку – не в раковину, на стол. Встала.
– Ты, Жанночка, всегда была гордая. Это в тебе плохое. Артём – мягкий мальчик, ему нужно было тепло.
– Артём – взрослый мужчина с двумя детьми, которых он видит одиннадцать раз в год.
– Опять считаешь!
– Не считаю. Просто помню.
Свекровь ушла. В прихожей задела вешалку, та качнулась. Жанна поправила, закрыла дверь. Вымыла чашку Эльвиры. Вытерла стол. Пошла проверять уроки Полины.
Кофту Полина сунула в шкаф, на нижнюю полку, к другим подаркам «от папы». Там лежали конструктор для мальчиков, пластилин, из которого она выросла два года назад, и машинка на радиоуправлении. Ни разу не спросил, что ей нравится.
***
В марте было родительское собрание – последнее перед выпускным. Раиса Дмитриевна говорила про экзамены, про альбом, про банкет. Жанна записывала суммы в блокнот – альбом три с половиной, банкет четыре, подарки учителям две.
Рядом сидела мать Даши Воронцовой. Наклонилась:
– А у вас муж половину сдаст?
– У меня нет мужа.
– Ой. А бывший?
– Бывший – нет.
Мать Даши замялась.
– Тяжело одной?
– Нормально, – сказала Жанна. – Привыкла.
После собрания Раиса Дмитриевна задержала её.
– Жанна, Кирилл – замечательный мальчик. Вы отлично справляетесь.
Жанна кивнула. Справляется. Не «молодец», не «какая мама». Справляется. Техническое слово. Ладно.
В коридоре висел стенд с фотографиями класса. На одной – субботник в сентябре. Жанна нашла себя в третьем ряду, с граблями. Рядом – мать Даши. Мать Лёши. Мать Серёжи. Мать Алины. Мамы. Все мамы. Ни одного папы.
Она вышла на крыльцо. Вдохнула мартовский воздух. Поехала за Полиной.
***
Концерт в музыкальной школе – апрель. Третий год скрипки. Жанна возила Полину три раза в неделю – сорок минут в один конец. Иногда Нина Аркадьевна выходила и говорила: «У неё хороший слух, но надо больше заниматься дома». И Жанна садилась вечером рядом с Полиной и считала такты, хотя сама не играла ни на чём.
Артём обещал прийти на концерт. Полина готовилась неделю – выбирала платье, репетировала перед зеркалом. Утром, пока Жанна заплетала ей косу, спросила:
– Волнуешься?
– Не-а. Папа же придёт.
Он не пришёл.
Полина отыграла партию чисто. Нина Аркадьевна кивнула – «умница». Другие родители снимали на телефоны, махали детям. Отец мальчика из параллельной группы принёс дочке шарик с надписью «моя звёздочка» – обычный латексный шар за сто рублей. Девочка схватила и не отпускала весь концерт. Его жена стояла рядом и улыбалась. Обычная семья. Отец, который приехал. Ничего особенного. Никто не сказал ему «какой вы замечательный». Просто – приехал. Норма.
Полина вышла в коридор, осмотрелась. Глаза – к двери, вправо, влево. Мама. Только мама. Подбежала, прижалась.
– Не смог, да?
– Не смог.
Дома написала Артёму: «Полина ждала тебя. Ты не позвонил».
Ответ через три часа: «Извини, завал. Скинь видео, я выложу».
Скинь видео. Выложу. Не «как она сыграла». Не «извинись за меня». Скинь видео – для сердечек. Для подписи «папина гордость» под фотографией, где он обнимает дочь, чей концерт пропустил.
Жанна не ответила.
Через два дня – та самая фотография. Мартовская. Площадка. «Скрипачка растёт». Сто семьдесят три сердечка. «Настоящий мужчина, дай бог здоровья».
В родительском чате музыкальной школы одна из мам скинула ссылку на пост Артёма. Написала: «Вот это папа! Жанна, вам повезло – он и в соцсетях про Полину пишет, и приезжает». Три смайлика с сердечками.
Жанна прочитала. Перечитала. «Вам повезло». Она сидела в машине на парковке у музыкалки, ждала, пока Полина закончит. Сорок минут. Три раза в неделю. Она сидела тут так часто, что знала наизусть трещину на асфальте перед капотом и номер машины, которая всегда стояла напротив.
«Вам повезло».
Она не ответила в чат. Закрыла телефон.
Полина вышла с футляром. Село на заднее сиденье. По дороге домой болтала про концерт Нины Аркадьевны, про новую ученицу, которая играет ужасно, про мальчика из группы виолончелистов, который смешно чихает. Жанна слушала, кивала, отвечала «да ты что», «ну надо же», «а он что?». Обычная дорога. Сорок минут. Полина рассказывала. Жанна вела. Ничего особенного. Ничего героического. Просто жизнь.
На светофоре она подумала: Артём ни разу не сидел в этой машине, ожидая дочь. Ни разу не слышал эти истории про виолончелиста и новую ученицу. Ни разу не заворачивал на эту парковку. Но он – отец года. А она – просто мать.
Вечером Кирилл зашёл на кухню. Достал кефир, выпил стоя.
– Видела?
– Да.
Он поставил стакан.
– Сто семьдесят три сердечка. Я посчитал. Каждое – от человека, который считает его хорошим отцом. За одну фотографию. За одно объятие на площадке.
Пауза.
– Мам. Сколько можно молчать?
***
В мае Эльвира Павловна позвонила.
– Жанночка, Артём переживает за детей. Звонит мне, рассказывает. Он старается, приезжает. А вы не цените.
Жанна мешала кашу. Семь утра. Полина ещё спала. Кирилл гремел чем-то в ванной.
– Эльвира Павловна, он приезжает раз в месяц на час. Привозит подарки, которые ей не подходят. Не знает, в каком она классе. На собраниях не был ни разу. Когда Полина болела неделю – я даже не стала ему звонить, потому что знала, что он не приедет.
– А ты звала?
– А зачем? Чтобы услышать «извини, завал»?
Пауза.
– Ты злая стала, Жанна.
– Нет, Эльвира Павловна. Я не злая. Я просто перестала делать вид.
– Артём хороший отец!
– Кирилл ведёт тетрадку. Записывает каждый приезд. Хотите, пришлю?
Эльвира бросила трубку.
Жанна выключила кашу. Крикнула: «Полин, завтрак!»
До последнего звонка оставалась неделя.
Вечером, когда дети уснули, она сидела на кухне с чаем. Думала не о том, что сказать. А о том, что молчание – тоже ответ. И она молчала слишком долго.
***
Двадцать третье мая. Последний звонок. Жанна с вечера погладила рубашку, начистила ботинки. Утром повесила Кириллу ленту. Он стоял перед зеркалом – высокий, худой. Лицом – в Артёма. Всем остальным – в неё.
– Приедет, – сказал он. Не вопрос.
– Знаю.
– Будет фоткаться.
– Знаю.
Он повернулся.
– Мам. Почему ты всегда молчишь?
Она поправила ему воротник. Ничего не сказала.
В школе пахло сиренью. Во дворе толпились родители – нарядные, с телефонами. Жанна встала у стены. Она знала тут каждого.
Артём подъехал за пятнадцать минут до начала. Жанна услышала, как зашептались мамы у крыльца. Он вышел из машины – пиджак, белая рубашка, загар, хорошие туфли. Два букета. Один Кириллу, второй – Раисе Дмитриевне, классной. Подошёл к директору, пожал руку, что-то сказал – директор засмеялся. Артём умел это. Входить в любое пространство так, будто он тут главный. Три минуты – и все знают, кто он. Отец. Пришёл. Цветы.
Он подошёл к Кириллу, обнял. Кирилл стоял ровно. Не обнял в ответ. Артём не заметил.
Раиса Дмитриевна приняла букет:
– Какой папа! Кирилл, ценишь?
Кирилл посмотрел на мать.
Артём приобнял сына для фото. Рука на плече, полуулыбка. Кто-то крикнул: «Красавцы!» Щёлк.
Мать Даши Воронцовой подошла к Жанне.
– Какой у вас папа замечательный! Приехал, с директором за руку, цветы. Не каждый отец так!
Жанна убрала телефон в сумку. Посмотрела на неё.
Девять лет. Она ходила на каждое собрание. Сдавала на каждый ремонт. Шила костюмы на утренники. Сидела с Полиной на больничных. Возила на скрипку. Делала уроки. Готовила завтраки, обеды, ужины. И ни один человек за все эти годы не подошёл и не сказал «вы хорошая мать». Ни один. Потому что это – нормально. Это – обязанность. Это – само собой.
А он приехал с букетом – и герой.
– Замечательный? – переспросила она. Тихо. – Он тут второй раз за год. А я – на каждом собрании, каждом утреннике, каждом субботнике. Только мне за это никто ничего не говорит. Я мать – это же само собой.
Стихло. Артём повернулся.
– Жанна, ты чего? Тут дети.
– Тут наши дети. Которых я вожу, кормлю, лечу, учу. А ты приезжаешь для фото. Скажи – какой у Полины размер обуви?
Он молчал.
– Тридцать четвёртый. А группа крови?
Молчал.
– Вторая положительная. А как зовут её учительницу по скрипке?
Ничего.
– Нина Аркадьевна. Я вожу Полину к ней три раза в неделю. Три года. Ты ни разу не слышал, как она играет.
Кирилл шагнул к ней. Встал рядом.
Артём огляделся.
– Не место, Жанна.
– А когда место? За все годы – когда?
Он пошёл к выходу. Не оглянулся. Как всегда.
Несколько секунд никто ничего не говорил. Потом Раиса Дмитриевна кашлянула и сказала «ну что, начинаем?». Родители потянулись в зал. Жанна пошла за ними. Кирилл шёл рядом. Молча. На полпути он сказал, не поворачивая головы:
– Нормально, мам.
Она кивнула.
Мать Даши стояла у двери. Потом тихо:
– Мой тоже ни разу на собрании не был.
И прошла мимо.
***
Линейка шла без него. Никто не спросил, куда делся.
Кирилл вышел на сцену, поблагодарил учителей. В конце, когда выпускники благодарили родителей, нашёл Жанну в зале.
– Спасибо моей маме.
Зал захлопал. Жанна кивнула.
После линейки Раиса Дмитриевна подошла.
– Зря вы при всех. Но я все эти годы на собраниях вижу только вас.
Кирилл нашёл Жанну у входа, под сиренью.
– Паш, щёлкни нас.
Друг щёлкнул. Кирилл и Жанна. Никакой позы. Просто стоят.
– Настоящее фото, – сказал он, глядя на экран.
Жанна посмотрела тоже. Подумала – если выложить, никто не напишет «какая мама». Мать с сыном на линейке. Обычное дело. Никакого подвига. Просто – есть. Всегда. Каждый утренник, каждый экзамен, каждый вечер с уроками. Но это не считается. Считается – приехать раз, обнять для фото и уехать.
Кирилл убрал телефон.
– Пойдём, мам. Ребята в кафе собираются. Ты тоже.
– Я-то зачем?
– Затем.
Она пошла.
В кафе было шумно. Выпускники заказывали пиццу, мамы – кофе. Жанна сидела в углу, пила чай. К ней подсела мать Лёши – тихая женщина, с которой они здоровались на собраниях, но никогда толком не разговаривали.
– Жанна, я слышала, что вы сказали. На крыльце.
Жанна посмотрела на неё. Ждала осуждения.
– Я бы так не смогла. Но вы правы. Мой тоже – раз в год на линейку. А потом маме своей звонит и рассказывает, какой он отец.
Жанна ничего не ответила. Но подумала – их много. Таких, как она. Они сидят на собраниях, стоят на утренниках, ждут на парковках. И молчат.
Вечером позвонила Полина – была у подруги.
– Мам, папа приедет в воскресенье?
– Не знаю, зай.
– Ты злишься на него?
– Нет.
– А что тогда?
– Устала, что его хвалят за то, что делаю я. Постоянно. Молча.
Полина помолчала.
– Кирилл сказал, что ты герой. Только никто не замечает.
Жанна прижала телефон к уху. Слово «герой» – от дочери. Не от школы, не от знакомых, не от свекрови.
Этого хватило.
***
Прошло три недели. Артём пропал из соцсетей. Эльвира прислала голосовое на девять минут – Жанна удалила на тридцатой секунде.
Кирилл сдал первый экзамен. Полина заняла второе место на конкурсе скрипачей. Жанна была на обоих. Одна.
Кирилл выложил фото с линейки – то самое, где они с Жанной стоят под сиренью. Без подписи. Без фильтров. Четырнадцать лайков. Ни одного комментария «какая мама». Просто фото. Он и она.
Но он его выложил. Это тоже что-то значило.
Кирилл за ужином:
– Жёстко вышло тогда, мам. Но честно.
Полина ковыряла макароны. Потом подняла голову:
– А он вообще приедет?
Мать Даши написала в родительский чат: «Жанна, вы тогда сильно сказали. Но я задумалась. Мой тоже ни разу на собрании не был. А хвастается».
Свекровь рассказывала знакомым, что Жанна «устроила скандал и опозорила Артёмочку».
А Полина в тот вечер достала скрипку и играла полчаса. Без просьб. Жанна сидела на кухне и слушала через стенку. Чистый звук. Три года работы. Её работы.
Потом мыла посуду. Тишина. Июнь за окном. Сирень во дворе школы, наверное, уже отцвела.
Надо было промолчать?