Чтобы такая идея пришла кому-то в голову, почву готовили несколько лет. Сразу после революции старый порядок в семейных делах сломали быстро и решительно.
В декабре 1917 церковный брак отменили, оставили простую запись в книге, развод свели к одному заявлению.
В 1920 Советская Россия первой в мире разрешила аборт по желанию женщины, когда в остальной Европе об этом и речи не было.
В воздухе висела мысль, что вся прежняя мораль, это барахло от буржуев, и от него надо избавляться. Тогда же гремела "теория стакана воды", по которой близость объявлялась делом таким же простым, как утолить жажду, без сложных чувств и обязательств.
Молодёжь спорила об этом на комсомольских собраниях всерьёз. На таком фоне довод "одежду носят буржуи, чтобы делить людей на богатых и бедных, а голый человек, значит, равный" уже не выглядел полным безумием.
Ещё в 1922 в Москве устраивали "вечера обнажённого тела", так что к появлению лент почва готовилась загодя.
Что на самом деле напечатали газеты
Документов об этом обществе почти не сохранилось. Если идти строго по бумагам, вся громкая история упирается в пару газетных заметок осени 1924.
Газеты писали, что в разных местах Москвы стали замечать людей без всякой одежды, только с лентой "Долой стыд" через плечо, кое-кто пытался влезть в трамвай.
Заметка эта стояла на развлекательной странице. В том же номере рядом с голыми людьми спокойно соседствуют сообщение про аэроплан, который ныряет под воду и плавает там около 4 с половиной часов, и про японца, пересадившего слепому старику глаза обезьяны, после чего тот будто бы стал видеть одним глазом.
Голые с лентами оказались в одном ряду с откровенными небылицами для забавы читателя.
На следующий день, 12 сентября 1924, за тему берётся уже серьёзная "Известия". Но и там это не статья. Сотрудник газеты подходит к наркому здравоохранения Николаю Семашко с вопросом, как тот относится к появлению на улицах голых людей с лентой "Долой стыд", и печатает его ответ под заголовком "Культура или безобразие?".
В те же дни Михаил Булгаков заносит услышанное в дневник как анекдот, голые люди с повязками лезут в трамвай, публика возмущается. Сам он этого не видел, записал с чужих слов.
Как короткая заметка выросла в шествия по Красной площади
Чем позже автор брался вспоминать, тем грандиознее выходила картина. У Булгакова это просто случайные голые в трамвае.
Белоэмигрант Александр Трушнович, писавший воспоминания за границей в середине 30-х, уже видит голого оратора на трибуне в Краснодаре и толпу, которая его за это бьёт.
Писательница Наталья Баранская публикует мемуары в 1999, в возрасте за 90, и вспоминает голую пару, что зашла в трамвай и раздавала листовки.
А Варлам Шаламов в своих записях доводит дело до толп зевак, бредущих за голым "орденом" чуть ли не по главным улицам.
Так из двух небольших заметок постепенно выросли "массовые шествия по Красной площади", которые теперь кочуют из статьи в статью. Заодно у общества появилось и громкое имя главного идеолога, революционер Карл Радек, друг Троцкого, который якобы лично вёл колонны раздетых к стенам Кремля.
Только предание это апокрифическое, твёрдых доказательств под ним нет, и в строгих исторических справках Радек по этому поводу вообще не упоминается.
Жило это общество в основном на страницах сатириков. В 1924 Евгений Петров, тот самый, что позже вместе с Ильфом напишет "12 стульев", вывел в фельетоне голого активиста по фамилии Никудыкин, которого на улице принимают за попрошайку, суют гривенник и советуют идти работать, а тот сквозь слёзы твердит, что раздет принципиально.
Карикатуристы рисовали голых пропагандистов наперебой. А фотографии, которые сегодня выдают за снимки тех самых шествий, при ближайшем рассмотрении оказываются то пляжем на Москве-реке конца 20-х, то парадом физкультурников, не имеющим к обществу никакого отношения.
А самая ранняя бумага по теме лежит на юмористической полосе вечерней газеты, между подводным аэропланом и пересаженными обезьяньими глазами.
Реакция власти
Запрет на голые прогулки пришёл не от попов и не от "старорежимных" обывателей. Его произнесла та самая власть, которая только что своими руками ломала прежнюю мораль.
Семашко в "Известиях" затею разругал, но не там, где можно было ждать. На нравственность он почти не давил. Главный его довод был про гигиену.
Одно дело полежать голым на солнце на берегу Чёрного моря, и совсем другое таскать тело по московским улицам под пылью, дождём и грязью. Москва, говорил нарком, это не черноморский пляж.
Второй довод был идейный. Революция не в том, чтобы перестать мыться, отрастить ногти и ходить нагишом, культуру надо не выбрасывать, а брать себе.
И только в конце он добавил, что в стране, где ещё не изжиты старые пороки, такое обнажение работает против нравственности, а не на неё. Закончил прямо, безобразие надо немедленно прекратить, при необходимости и силой.
Милиции, если верить тем же газетам, велели голых задерживать, и живая натура с улиц быстро исчезла, если она там вообще появлялась в заметных количествах.
Почему страна качнулась к строгости
Поворот к строгости начался не в 30-е, как многие думают. В том же 1924 вышла брошюра с "12 половыми заповедями революционного пролетариата", и звучали они прямо против всякой распущенности, воздержание до брака, брак не раньше полной зрелости, в 20-25 лет, редкая близость и право класса вмешиваться в личную жизнь своих людей.
Маятник пошёл в обратную сторону, и к середине 30-х качнулся резко. В 20-е семью открыто называли отмирающим буржуазным пережитком, а теперь записали в опору общества, шумные споры о свободных формах брака разом смолкли.