Очередь у гастронома занимали затемно, часов с пяти утра. Женщина в синем пуховике сжимала в кулаке талоны на сахар, на мыло, на стиральный порошок и боялась что не успеет отовариться. К полудню продавщица вынесла картонку с кривой надписью «Масла нет», и толпа выдохнула разом, а кто-то в хвосте заплакал.
Стоял обычный будний день 1990 года. И это была не блокада и не война, а столица страны, которую весь мир считал второй экономикой планеты.
— Что дают-то? — окликали из хвоста.
Стоявшая впереди женщина обернулась, поправила платок.
— Говорят, масло выбросят. Талоны держите наготове.
Талоны к тому году выписывали едва ли не на всё — на сахар и мыло, на спички и стиральный порошок, на табак и водку, а в иных городах дело доходило и до женского белья, до самых обыкновенных трусов. Картонка с печатью сделалась главным документом эпохи, иной раз важнее паспорта.
А ведь их родители помнили совсем другое. При Сталине (что бы о нём сегодня ни говорили) прилавки ломились, а рубль был обеспечен золотом. Куда же всё подевалось за каких-то пять-шесть лет? Вопрос, уж поверьте, не из праздных, и ответ на него куда запутаннее, чем нам когда-то втолковывали с телеэкрана.
Начну с главного фокуса позднего Союза. Деньги у людей водились, а купить на них было решительно нечего. Зарплату платили исправно, сберкнижки полнели, а полки пустели.
Учёные люди называют это мудрёным словом «денежный навес», и к концу восьмидесятых навес этот висел над страной суммой около трёхсот миллиардов рублей, почти в треть всего, что страна производила за год. Цифра, от которой и сегодня берёт оторопь. Рубли превращались в фантики, на которые в магазине только улыбались да разводили руками.
Тут-то и расцвело пышным цветом великое советское искусство, умение «доставать». Теперь доставали по знакомству, через нужного человека, по тайной цепочке услуг. Большим человеком в городе делался товаровед или завмаг (их поминали с придыханием, будто небожителей), а директор завода ходил рядом с ними мелкой сошкой. Работала простая формула «ты мне — я тебе». Мясник придерживал вырезку для врача, врач без очереди принимал сынишку завмага, а завмаг доставал мяснику запчасти на «Жигули». Колесо вертелось, и каждый был при деле.
— Машенька, выручи, к празднику бы чего, — просил покупатель, понизив голос.
Товаровед поджимала губы, косилась на дверь подсобки.
— Зайдите с чёрного хода после обеда. Только тихо.
А откуда взялась сама напасть? Тут версии расходятся, и до них мы ещё доберёмся. Пока же скажу про вещь, которую от народа особо не прятали, про нефть.
К семидесятым годам страна, как тогда горько шутили, крепко «подсела на нефтяную иглу». Нефть качали и продавали, а на выручку покупали за границей хлеб, мясо и ботинки. Звучит дико, но богатейшая чернозёмами держава ввозила зерно эшелонами.
Егор Гайдар в своей «Гибели империи» приводил цифру, от которой делается не по себе. Треть всех хлебопродуктов в стране выпекалась из импортного зерна, то есть каждый третий батон был, по сути, заморским.
А цена на нефть, читатель, штука капризная. Гайдар вообще считал, что Союз был обречён в один-единственный день.
«Дата краха Советского Союза для меня ясна, — писал он. — Это не август 1991 года и не декабрь 1991-го. Это 13 сентября 1985 года». В тот день министр нефти Саудовской Аравии шейх Ямани объявил, что королевство резко наращивает добычу.
И понеслось. За считаные месяцы баррель рухнул с тридцати с лишним долларов почти до десяти, и за 1985–1986 годы суммарные потери казны оценивали примерно в тринадцать миллиардов долларов (тех самых, на которые покупался хлеб насущный). Экономист Евгений Ясин обронил об этом сухо и точно.
«Высокие цены на нефть позволили продержаться до 1986 года», — таков был его приговор. Игла, на которой так удобно сиделось, обломилась.
Беда, как водится, не приходит одна, и часть бед страна устроила себе сама. В мае восемьдесят пятого грянула знаменитая антиалкогольная кампания. Замысел был благой (спаивать народ и впрямь было дальше некуда), да только взялись за дело с привычным топорным размахом.
Под корень вырубали виноградники, давили бульдозерами редкие сорта, выводившиеся десятилетиями. Николай Рыжков, тогдашний глава правительства, в мемуарах вспоминал, как предупреждал товарищей по Политбюро, что одним сворачиванием торговли беда не кончится и начнётся повальное истребление лоз.
Его не послушали. Цифры потерь до сих пор гуляют разные. Сам Рыжков насчитал, что сухой закон обошёлся казне в 62 миллиарда рублей, а по более высоким оценкам, которые приводили современники (в их числе помощник Горбачёва Георгий Шахназаров), ущерб доходил и до ста миллиардов. Бюджет, и без того сидевший на голодной нефтяной диете, лишился и водочной копейки, а она была ох какой весомой.
Добавьте к этому курс на «ускорение», когда деньги щедро вбухивали в машиностроение в надежде одним прыжком догнать Запад (не догнали), Чернобыль в восемьдесят шестом да землетрясение в Спитаке в восемьдесят восьмом, и каждая такая беда выгрызала из казны новые миллиарды. Дыру в бюджете затыкали самым простым способом, включали печатный станок. А когда денег вагон, а товара кот наплакал, цены рано или поздно срываются с цепи.
К началу девяносто первого власть спохватилась и решила рубить узел одним махом. В ночь на 23 января по телевизору объявили: пятидесяти- и сторублёвые купюры с этой минуты простая бумага. Обменять их разрешили за три дня и не больше тысячи рублей на руки, а вклады заморозили, выдавая в месяц сущие крохи.
Министр финансов Валентин Павлов уверял, будто всё это ради народного же блага.
«Замена денег, проведённая нами, имела не конфискационный характер, а защитительный», — объяснял он с трибуны. Защита вышла знатная, ничего не скажешь. Удар метили в теневиков да спекулянтов, у которых будто бы пухли чемоданы сотенных, а пришёлся он по старикам, хранившим сбережения на чёрный день в крупных купюрах. Дельцы-то как раз вывернулись, у них деньги давно были в обороте.
Дальше покатилось под горку совсем уж резво. Со второго апреля цены разом подскочили втрое. Золотой запас, который при Сталине берегли как зеницу ока, таял на глазах.
В восемьдесят пятом было около двух с половиной тысяч тонн, а к концу девяносто первого осталось тонн двести сорок. Внешний долг за те же годы распух с двадцати пяти миллиардов долларов до шести-семи десятков.
Великая держава стояла с протянутой рукой. А на прилавках в тот последний год хоть шаром покати, и кто застал, тот вовек не забудет пирамиды трёхлитровых банок с берёзовым соком да консервы морской капусты, которыми маскировали голые полки (капусту эту, бывало, всучивали «в нагрузку» к гречке, иначе гречку и не давали).
И вот тут, читатель, мы подходим к самому жгучему вопросу: само ли всё развалилось или развалили?
Народ своими глазами видел дикое. Заводы пахали, урожай был собран, а в магазине хоть шаром покати, и поневоле зачешешь в затылке.
Ходили тогда страшные рассказы, будто продукты гноят на базах и тайком уничтожают, лишь бы не доходили до прилавка. Один такой рассказ кочует из уст в уста до сих пор. Дескать, зимой восемьдесят шестого некий человек из органов повёз приятеля за город, за мясом для собак, а там, в овраге, штабелями лежали забитые здоровые бычки, которых везли на мясокомбинат, да отчего-то свалили в ров.
— Откуда столько, зачем побили? — будто бы ахнул приятель.
Кагэбэшник только головой покачал, помрачнел.
— Сам не пойму. Будто кто наверху с ума сошёл.
Правда это или байка, теперь поди проверь. Но из таких вот историй выросла целая школа. Историк Андрей Буровский так прямо и назвал свою книгу «Расправа над СССР — предумышленное убийство». Дескать, дефицит городили нарочно, чтобы озлобить народ против собственной власти и его же руками подтолкнуть страну к обрыву.
Признаюсь, я отношусь к таким версиям с оглядкой. История чаще лепится из глупости, трусости и воровства, чем из чьего-то железного замысла. Гайдар с Ясиным объясняли крах куда прозаичнее, всё тем же проеденным бюджетом, обломившейся нефтяной иглой да впустую напечатанными рублями.
Но и от живого свидетельства бычков в овраге так просто не отмахнёшься. Где тут злой умысел, а где обычный наш бардак, доведённый до полного абсурда, пусть каждый рассудит сам.
А та женщина в синем пуховике, что стыла за маслом в девяностом, талонов своих, поди, не выбросила. Их вообще мало кто выбрасывал, складывали в обувную коробку, как складывают старые письма. Сегодня внуки находят эти бумажки и вертят в руках и никак не возьмут в толк, как же это так, талон на один кусок мыла в месяц, в стране, что качала нефть и плавила больше всех на свете стали? Вот и поди им объясни.