Рассказ.Глава 5.
Соль кончилась через две недели. Хлеб — через три. Спички Алена берегла, как зеницу ока, но и они подходили к концу.
В тайге наступал июль — самое теплое время, когда ночи становились короткими, а дни длинными, почти бесконечными
. Но Алена знала: лето в Сибири короткое. За августом придет сентябрь, а там и первый снег не за горами. Одна, без запасов, без огорода, без ружья — она не переживет зиму.
Она не отчаивалась.
Но считала дни и прикидывала, как быть дальше. Рыба ловилась плохо и самодельный лук был слаб, стрелы кривые.
В лесу она собирала коренья, ягоды — жимолость, черемуху, дикую смородину, но этого было мало. Хотелось мяса. Хотелось тепла. Хотелось человека.
С кем -то поговорить .
Она не думала о детдоме — только о Таньке.
Получилось ли у той сбежать? Не поймали ли? Или Танька ждала, как обещала, «когда будет можно»?
Алена уже не ждала. Она просто жила — день за днем, час за часом.
****
В один из дней она пошла вверх по реке — собирать черемуху.
Черемуха росла на том берегу, за перекатом, где река делала резкий поворот. Алена разулась, закатала портки , побрела через воду — холодную, выше колена, с быстрым течением. На середине она поскользнулась на камне, упала, вымокла до пояса, но удержала корзину.
На том берегу она разделась, выжала одежду, развесила на кустах — пусть сохнет. Сама сидела на валуне, голая, подставив лицо солнцу, и жевала сырую черемуху — терпкую, вяжущую рот.
И тут услышала шаги.
Человек не умеет ходить бесшумно, как зверь. Алена знала это. Заслышав хруст веток, она вскочила, натянула мокрое платье на мокрое тело, схватила нож.
Из леса вышел мальчик. Лет двенадцати, на вид — высокий, худой, с русой челкой, падающей на глаза. На нем был старый ватник, подпоясанный веревкой, и резиновые сапоги с подшитыми голенищами. За плечами — рюкзак, видавший виды.
В руке — самодельное удилище.
— О, — сказал мальчик, увидев Алену.
Остановился. — Ты чья?
Алена молчала. Сжала нож в кулаке, спрятала за спину. Мальчик был крупнее, старше, но не страшный — веснушчатый, с добрыми, чуть навыкате глазами.
— Чья, спрашиваю? — повторил он. — Из поселка, что ли?
А я тебя не знаю.
— Ничья, — сказала Алена.
Голос не дрогнул, хотя сердце колотилось.
— Бывает, — мальчик хмыкнул и, к ее удивлению, не стал подходить ближе. Опустился на корточки у воды, зачерпнул ладонью, выпил. Потом посмотрел на ее корзину с черемухой, на мокрую одежду, развешенную на кустах, на осунувшееся лицо.
— Ты одна живешь? — спросил он другим голосом — тише, мягче.
— Одна.
— Где?
— Там, — Алена кивнула в сторону леса, туда, где за излучиной пряталась отцова изба.
— Далеко.
— А родители?
— Папа умер. Мама — раньше ещё.
Мальчик помолчал. Посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Потом встал, подошел — медленно, чтобы не спугнуть, — и протянул руку.
— Меня Федькой зовут. Федор.
Мы с дедом в зимовье живем, вверх по реке, часа три ходу. Ты как хочешь, а одна в тайге — пропадешь. Давай к нам. Дед у меня строгий, но добрый. Не прогонит.
Алена не взяла руку. Отступила на шаг.
— Откуда я знаю, что вы не... — она запнулась, не договорив. Бородатые дядьки из кабинета стояли перед глазами — живые, мерзкие.
Федька, видимо, понял.
Лицо его стало серьезным, почти взрослым.
— Понял, — сказал он. — Дела. Ты, главное, нож держи.
Если что — ударь. Но я не трону. И дед не тронет. У нас баба была, да померла. Живем вдвоем. Дед тоскует. А мне помощница бы не помешала.
Он подождал. Алена смотрела в его глаза — ясные, светло-карие, без подвоха. Не такие, как у тех. Не мерзкие.
— Хлеб у вас есть? — спросила она.
— Есть. И соль. И крупа.
— А мясо?
— Дед кабана добыл на прошлой неделе. Солили, коптили. Есть.
Алена почувствовала, как в животе заурчало — громко, предательски. Федька услышал, улыбнулся — не насмешливо, по-доброму.
— Пойдем, — сказал он.
— Чего терять-то? Хуже, чем есть, не будет.
Алена подумала. Страх шептал: «Не верь. Обманут. Сделают больно». А другой голос — тот, что научил ее вставать после каждой беды, — говорил: «А может, это судьба. Может, Бог послал. Или тайга».
Она спрятала нож за пояс. Собрала одежду с кустов — еще сырую, но терпимо. Взяла корзину с черемухой.
— Идем, — сказала она.
Федька не обманул.
Зимовье оказалось в трех часах ходу, если идти по-настоящему, а не детским шагом. Они шли берегом, потом свернули в лес, прошли через старую вырубку, мимо ручья, который Федька назвал «Студеным», и вышли к небольшой поляне.
На поляне стояла изба — крепкая, рубленая из толстых лиственничных бревен, с резными наличниками и высокой трубой. Рядом — баня, сарай, поленница дров — высокая, аккуратная, будто каждый чурбак укладывали с любовью. Огород — с грядками, уже зеленела картошка, поднимался лук.
За огородом — колодец с журавлем.
Алена остановилась. Глаза защипало — не от слез, от света. Слишком ярко, слишком тепло, слишком… как дома.
Но не ее дом. Чужой.
— Дед! — крикнул Федька, не доходя до крыльца. — Дед, выходи!
Дверь открылась, и на пороге появился старик. Невысокий, коренастый, с окладистой седой бородой и цепкими, еще не старыми глазами. На нем — такая же телогрейка, как у внука, только залатанная. В руках — топор.
— Чего орешь? — спросил дед беззлобно. Увидел Алену, нахмурился. — Это кто?
— Алена, — сказал мальчик. — Сирота. Из тайги. Я на реке нашел, одну. Она одна живет, дед.
В избушке, вниз по течению, дня три ходу.
— Сергея Серегина дочка, что ли? — Старик вдруг замер. Положил топор на крыльцо, подошел ближе. Посмотрел на Алену долгим, внимательным взглядом. — Сергея?
— Да, — кивнула Алена. — Моего отца так звали.
— Царство ему небесное, — старик перекрестился. — Хороший был мужик. Жалко. А ты, видать, таежная, не избалованная. Где ж ты раньше была? В детдоме, что ль?
— В детдоме.
— И оттуда сбежала?
— Сбежала.
Дед усмехнулся — коротко, одними усами.
— Дерзкая. Ну, проходи. Раз пришла — не выгонять же. Федька, ставь самовар.
В избе было тепло, чисто, пахло пирогами и кедровым маслом. На столе — скатерть, хоть и старая, в заплатках, но выстиранная. В красном углу — иконы, лампадка теплится.
Печь — беленая, большая, в ней уютно гудело пламя.
Алена села на лавку, прижав к себе корзину, как щит. Федька возился у печи, ставил чайник.
Дед сел напротив, подпер голову рукой.
— Серегина, значит, — повторил он. — Я его знал. Вместе на промысел ходили, когда я помоложе был. Он меня уважал, я его. Друг дружку в беде не бросали. — Старик помолчал, глядя в окно.
— Сын у меня был, Федькин отец. Помер пять лет назад. На охоте замерз. Невестка в город уехала, внука оставила.
Вот и живем вдвоем.
— Я знаю, что такое терять, — тихо сказала Алена.
— Знаешь, — кивнул дед. — Вижу. Ты ешь давай.
Федька поставил на стол тарелку с похлебкой — густой, мясной, с картошкой и луком. Алена смотрела на пар, поднимающийся над тарелкой, и боялась поверить.
Вдруг это сон? Вдруг сейчас она проснется в детдоме, на жесткой койке, под серым одеялом?
— Ешь, — повторил Федька, пододвигая ложку.
— Не стесняйся. У нас много.
Алена взяла ложку. Хлебнула первый раз — и чуть не заплакала. Горячо, сытно, вкусно. Как в прошлой жизни. Как тогда, когда отец был жив и они сидели вдвоем у печи.
Она ела медленно, по-волчьи не набрасываясь, но тарелка опустела быстрее, чем она ожидала.
Дед налил добавки. Федька молчал, только смотрел на нее с любопытством и жалостью. Не той унизительной жалостью, от которой хочется убежать, а спокойной, мужской, как у отца.
— Спасибо, — сказала Алена, отодвигая пустую тарелку.
— На здоровье, — ответил дед. — Оставайся. Место есть. Федька, потеснишься?
На твоей лежанке спать будет, а ты на полу, на матрасе.
— Хорошо, дед, — кивнул мальчик.
— Я не хочу никому мешать, — начала Алена, но дед поднял руку.
— Ты не мешаешь. Ты помогать будешь. В тайге дармоеда не держат. Умеешь что?
— Всё умею. Дрова колоть, печь топить, готовить, убирать. Огород копать. Рыбу ловить — чуть-чуть.
— Много чуть-чуть, — дед усмехнулся. — Научишься. Федька покажет. А ты его читать научи.
Он у меня грамоте слабо обучен.
— Я умею, — сказала Алена. — Меня папа учил.
— Договорились. Значит, остаешься.
Это было не приглашение и не приказ.
Как то, что тайга — это тайга, а зима будет холодной. Алена кивнула.
— Остаюсь, — сказала она.
*****
Спать ее уложили на Федькину лежанку — широкие нары у печи, застеленные овчиной и старым одеялом. Федька постелил себе на полу, на тюфяке, набитом сухой травой.
Дед задернул ситцевую занавеску — у него свой угол был, за печкой.
Алена лежала, глядя в темный потолок.
В избе пахло дымом, сушеными травами и домом. Настоящим домом, где есть люди, которые не обидят. Она боялась верить, но сердце уже верило.
— Алена, — шепнул Федька с пола. — Ты спишь?
— Нет.
— Дед хороший. Ты не бойся.
А я… я тебя в обиду не дам.
Алена повернулась на бок, посмотрела в темноту, где угадывался его силуэт — худой, взлохмаченный.
— Я сама себя в обиду не даю, — ответила она.
Федька фыркнул — кажется, усмехнулся.
— Спи, колючка. Завтра работы много.
— И ты спи.
Она закрыла глаза. В первый раз за долгое время ей не снились кошмары. Ей снилась мать — не тень, не силуэт, а живая, улыбающаяся женщина, которая гладила ее по голове и говорила: «Теперь все будет хорошо, дочка».
Алена проснулась с этим теплом внутри. И когда увидела над собой бревенчатый потолок, а не серый казенный, не сырую тьму пустой избы, — она улыбнулась.
— Новый день, — сказала она себе. — Новая жизнь.
*****
Первое утро у деда и Федьки было хлопотным.
Алена встала затемно — привычка, выработанная в тайге и закрепленная в детдоме. Дед уже возился во дворе, колол дрова. Федька спал, раскинувшись на полу, — тихо посапывал, приоткрыв рот.
Алена подошла к нему, поправила одеяло, сползшее на пол. Мальчик не проснулся. Тогда она вышла на крыльцо, умылась из ведра ледяной водой, причесала пальцами растрепанные волосы.
— Рано встала, — сказал дед, оторвавшись от колоды. — Молодец. Иди Федьку буди.
Федьку будить не пришлось — он вылез сам, сонный, взлохмаченный, потирая глаза.
— Каша будет? — спросил он.
— Будет, — сказал дед.
— Алена, печь топи. Федька, за водой на ручей.
День пошел по кругу — утренние дела, завтрак, работа на огороде, починка забора, сбор дров. Алена делала всё, что велели, и даже больше — выскребла печь, перемыла посуду, перебрала крупу. Дед смотрел на неё, хмыкал, но не хвалил. Только вечером, когда они сели ужинать, сказал:
— Работящая девка. А говорила — не умею.
— Я говорила — всё умею, — поправила Алена.
— Точно, — дед усмехнулся в бороду. — Такую не пропьешь, не проиграешь. Золото, а не девка.
Алена покраснела — впервые за долгое время. Федька прыснул со смеху, подавился чаем.
— Тише вы, — буркнула она, но на душе было тепло.
Так Алена осталась в зимовье.
Шли дни, складываясь в недели. Она привыкала к новому распорядку, к новым людям. Училась у деда ставить капканы, смолить лодку, различать съедобные грибы от поганок.
Училась у Федьки стрелять из рогатки — лук она сделала новый, настоящий, под руководством старика.
А Федька учился у нее читать. По вечерам, при свете керосиновой лампы, они сидели за столом, и Алена водила пальцем по строчкам старого букваря, который дед хранил с незапамятных времен.
— Это «мама», — говорила она. — А это «папа». А это «дом».
— Мама, папа, дом, — повторял Федька, шевеля губами. — А «тайга» как?
— Тайга — это Т.
И они писали палочки и крючочки на бересте, потому что бумаги не было.
Дед слушал, сидя на лавке, и молчал. Иногда только качал головой — то ли одобряя, то ли вспоминая что-то свое.
— Жили бы так и жили, — сказал он однажды вечером, глядя на Алену. — Ты мне как внучка стала.
Алена не ответила. Она хотела сказать: «Вы мне как дед и брат». Но постеснялась.
Только улыбнулась и принялась чистить картошку к ужину.
Впереди была осень. Потом зима. Потом весна. Целая жизнь — новая, непривычная, но своя. И в этой жизни не было ни детдома, ни чужих рук, ни шоколада, который пахнет болью.
Была тайга. Были люди. Была надежда.
*****
Время в тайге текло иначе, чем в городе.
Оно не бежало, не торопилось — оно тянулось, как смола по коре лиственницы, густо и медленно, но неумолимо. Алена не замечала, как пролетали дни, недели, месяцы.
Она просыпалась вместе с солнцем, ложилась затемно и каждый день делала одно и то же: работу, учёбу, заботы. И в этом однообразии было своё счастье.
Первая зима в зимовье выдалась лютой. Морозы стояли под сорок, снегу намело по самые окна. Дед сказал: «Такая зима — к урожайному лету». Алена верила ему, потому что дед врать не умел.
Она верила и Федьке, который стал для неё чем-то средним между братом и защитником, хотя она сама себя защищала не хуже.
Они спали на одной лежанке — так теплее. Федька совал ей в валенки сухие портянки, а она пекла хлеб и варила похлёбку. В долгие зимние вечера, когда пурга выла за стенами и снег засыпал окна почти до самой крыши, они сидели при свете керосиновой лампы, и Алена учила Федьку грамоте.
— Пиши «человек», — говорила она.
— Че-ло-век, — бормотал Федька, выводя кривые буквы на бересте. — А почему «человек» пишется не так, как слышится?
— Не знаю, — честно отвечала Алена. — Так заведено.
— Глупое заведение, — ворчал Федька, но писал.
Он был старше на четыре года — когда Алене шёл девятый, Федьке уже стукнуло тринадцать. Но в тайге дети взрослеют быстро, а горе — ещё быстрее. Они были почти ровесниками по тому, что пережили, и это роднило их крепче крови.
Дед смотрел на них и молчал. Иногда только вздыхал — тяжело, по-стариковски, и крестился в угол, где теплилась лампадка.
— Слава тебе, Господи, — шептал он. — Не одни мы.
*****
К лету Алена стала своей в зимовье.
У неё появились обязанности, и она выполняла их без напоминаний: утром — печь, днём — огород, вечером — ужин. Она научилась солить грибы и вялить мясо, чистить рыбу так, что ни одной косточки не оставалось, и ставить силки на зайцев.
Дед однажды сказал:
— Из тебя выйдет хорошая таёжница.
Лучше иного мужика.
Алена не знала, хорошая или нет. Она просто делала то, что надо. Потому что если не делать — замёрзнешь, не поешь, пропадёшь. Тайга не прощает лени.
Федька к тому времени вытянулся — стал выше деда, плечи раздались, голос сломался и теперь походил на скрип несмазанной двери. Он уже ходил с дедом на промысел — ставил капканы на соболя, стрелял уток, однажды даже принёс молодого кабанчика, которого подстрелил сам. Алена тогда сказала:
— Ты молодец.
— Ерунда, — ответил Федька, пряча улыбку. — Дед научил.
Она заметила, что он стал смотреть на неё иначе. Раньше — как на сестру, как на маленькую, за которую надо отвечать. Теперь — дольше, серьёзнее, иногда даже отводил глаза, когда она смотрела в ответ. Алена не понимала этого, но что-то внутри подсказывало: не надо спрашивать. Само пройдёт.
Не прошло.
*****
Однажды летом, когда они остались вдвоём — дед ушёл в верховья проверять капканы, обещал вернуться через три дня, — Алена мыла пол в избе. Федька колол дрова во дворе. Услышав грохот, она выглянула в окно и увидела, что он сидит на земле, зажимая рукой рассечённую ладонь.
Кровь текла по пальцам, капала на траву.
Она выбежала босиком, подхватила его под руку, завела в избу.
— Садись, — скомандовала. — Руку давай.
Она промыла рану водой из ведра, вытащила занозы — топорище щепкой впилось в мякоть, — смазала жиром (вместо мази), перевязала чистой тряпицей. Всё это время Федька молчал, только смотрел на её руки — быстрые, умелые, не по-детски уверенные.
— Спасибо, — сказал он, когда Алена завязывала узел. Голос был хриплым, чужим.
— Не на чем, — ответила она, убирая тряпки. — Больно?
— Терпимо. Ты только не уходи.
— Куда я уйду?
— Не знаю. Вдруг дед не вернётся? Вдруг что случится?
Ты одна сбежишь?
Алена посмотрела на него. Он сидел на лавке, с перевязанной рукой, взлохмаченный, и в его глазах был страх — не за себя, за неё.
— Я не сбегу, — сказала она. — Ты где, там и я.
Слова вырвались сами. Она не думала их, не готовила. Просто сказала — и поняла, что это правда. За год она приросла к этому дому, к деду, к Федьке. Они стали её семьёй — не такой, как отец, но другой, тоже родной.
Федька улыбнулся — той улыбкой, от которой глаза становятся щелочками, а веснушки светятся.
— Ладно, — сказал он. — Договорились.
Они не стали пожимать руки, не обнимались. Просто сидели рядом на лавке, глядя в окно, где заходящее солнце красило небо в розовое и золотое. Им было хорошо. Спокойно. По-домашнему.
Дед вернулся на четвёртый день — уставший, злой, с пустыми руками.
— Нет зверя, — буркнул он, бросая рюкзак на пол. — Ушёл. Собаки, что ли, распугали.
Федька рассказал про рану. Дед осмотрел перевязку, кивнул одобрительно.
— Хорошо завязано.
Алена, ты у нас лекарь, что ли?
— Не лекарь, — ответила она, краснея. — Так, чему научили.
— Всяко пригодится.
Той ночью Алена долго не могла уснуть. Лежала на своей половине лежанки — они с Федькой теперь спали раздельно, он на полу, она на нарах, — и слушала, как дышит дед за печкой. Федька возился внизу, тоже не спал.
— Алена, — позвал он шёпотом.
— М?
— А ты боишься, что дед умрёт?
Вопрос ударил в самое сердце. Алена замерла.
— Не знаю, — ответила она честно.
— Дед старый. Таёжники долго не живут.
— А если умрёт, мы вдвоём останемся. Справимся?
Алена повернулась на бок, свесила руку с лежанки, чтобы он видел её лицо в лунном свете.
— Справимся, — сказала она. — Тайга не бросит. Мы не бросим.
Федька помолчал. Потом его рука нашла её ладонь — шершавую, в мозолях, но маленькую ещё, девичью. Он сжал её, отпустил.
— Спать давай, — сказал он хрипло. — Завтра сено косить.
Они уснули под утро, но Алена запомнила это прикосновение. Оно было не как у тех — не липкое, не чужое. Оно было… своим.
******
Шли годы.
Алене исполнилось двенадцать, Федьке — шестнадцать. Дед сдавал — чаще кашлял, хуже видел, реже выходил на промысел. Всё больше дел ложилось на плечи подростков. Они управлялись вдвоём — и с огородом, и с дровами, и с охотой. Федька уже ходил на медведя с самодельным копьём — рискованно, но у деда ружьё было старое, било неточно.
— Ты осторожнее, — говорила ему Алена.
— Не лезь на рожон.
— Не лезу, — отвечал он. — А ты не бойся.
Но она боялась. Каждый раз, когда Федька уходил в лес с ножом и копьём, у неё замирало сердце. Она вспоминала отца, который ушёл и не вернулся. И молилась — не иконе, не Богу, а тайге, которая была для неё и храмом, и домом, и судьбой.
«Верни его, — шептала она, глядя в чёрную стену леса
. — Верни живым».
Федька возвращался. С добычей или без, но возвращался. И каждый раз Алена смотрела на него — высокого, крепкого, с веснушками, загоревшего до черноты, — и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди.
— Чего уставилась? — спрашивал он, смущаясь.
— Так, — отвечала она. — Живой ты.
Они почти не ссорились. Спорили — часто, особенно о том, как лучше поставить сеть или когда косить сено. Но ссоры были короткими и всегда заканчивались миром. Дед говорил:
— Словно муж и жена. Только без венца.
— Дед! — возмущались они оба, но краснели одинаково.
****
В пятнадцать Алена расцвела.
Из тощей, угловатой девчонки превратилась в стройную, ладную девицу — с длинной косой, серыми глазищами и той особой таёжной красотой, которая не бросается в глаза, но запоминается навсегда. Федька к тому времени стал настоящим мужиком — двадцати лет от роду, широкий в плечах, с сильными руками и добрым, открытым лицом.
Они жили втроём — дед уже почти не вставал с печи, кашлял кровью и часто бредил
. Алена выхаживала его, поила отварами, укутывала в шкуры. Федька делал всю тяжёлую работу один — рубил лес, возил дрова, ставил капканы. Алена помогала чем могла: шила, стряпала, заготавливала запасы.
Однажды, когда дед уснул после ночного приступа, они сидели на крыльце. Стоял август, но уже тянуло холодом — первый предвестник осени. Звезды горели ярко, и Млечный Путь растянулся через всё небо, как дорога домой.
— Слушай, Алена, — сказал Федька, глядя в небо. — Ты замуж собираешься?
Вопрос прозвучал неожиданно. Она даже не сразу поняла, о чём он.
— Замуж? — переспросила. — С ума сошёл? Кто меня возьмёт?
Я сирота, безродная, без приданого.
— Я бы взял, — тихо сказал Федька.
Алена повернулась к нему. Он не смотрел на неё — в звёзды смотрел. Но щёки его покраснели даже в темноте.
— Ты чего, Федь? — спросила она, и голос дрогнул.
— Чего, чего. Люблю я тебя, вот чего. Давно уже. С того самого дня, как ты голая на валуне сидела. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Ты только не бойся.
Я не настаиваю. Просто сказал.
Алена молчала. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Она любила его? Не знала. Но знала, что без него жить не может. Что он — её опора, её стена, её тайга. Что каждое утро она просыпается и первым делом ищет его глазами. Что когда он уходит в лес, она не находит себе места. Что его смех — лучшая музыка. А его руки — надёжные, грубые — не вызывают страха, только покой.
— Я не боюсь, — сказала она. — Я просто… не думала.
— И не надо думать, — ответил Федька
. — Я подожду. У нас вся жизнь впереди.
Он встал, потрепал её по голове, как маленькую, и ушёл в избу. Алена осталась на крыльце одна. Смотрела на звёзды и улыбалась. Внутри было тепло — как тогда, когда отец сжимал её плечо на прощание. Как тогда, когда она впервые съела горячую похлёбку в зимовье.
«Вся жизнь впереди», — повторила она про себя.
И в это верилось легко.
*****
Дед умер в начале сентября. Тихо, во сне, не мучаясь. Утром Федька подошёл к печи, тронул его за плечо — и понял.
Алена не плакала. Она сидела у тела старика, держа его холодную, морщинистую руку, и молчала. Федька стоял за её спиной, положив ладонь на её плечо.
— Он хороший был, — сказала Алена. — Как отец.
— Лучший, — кивнул Федька.
Они похоронили деда на пригорке, за избой, под старой лиственницей. Сколотили гроб из досок, вырыли могилу, поставили крест — без надписи, просто деревянный, таёжный. Алена прочитала молитву — ту самую, которой дед учил её по вечерам.
— Царство ему небесное, — сказала она и перекрестилась.
— Земля пухом, — добавил Федька.
Они стояли рядом, глядя на свежий холм. Ветер шевелил ветви лиственницы, и казалось, что дерево прощается со старым хозяином. Потом Алена взяла Федьку за руку — в первый раз сама, не он.
— Теперь мы вдвоём, — сказала она.
— Вдвоём, — повторил он и сжал её ладонь. — Справимся.
Это было не обещание. Это была правда. Они справятся. Потому что тайга не бросает своих. Потому что они — свои. Неразлучные.
*****
После смерти деда в избе стало пусто.
Не то чтобы не хватало места — их осталось двое, и зимовье казалось просторным, даже чужим. Исчез дедов кашель по ночам, его тяжёлые шаги в сенях, его бормотание перед сном — «Господи, помилуй». Исчезла та невидимая опора, которая держала их обоих, как держит старый кедр молодые побеги у своего подножия.
Первое время они ходили сами не свои.
Федька стал замкнутым, реже шутил, чаще хмурился. Алена, наоборот, говорила больше обычного — будто пыталась заполнить тишину словами. Но слова не помогали.
Помогало дело.
Они с утра до ночи работали — заготавливали дрова на зиму, ладили крышу, которая прохудилась, чинили забор. Уставали так, что валились с ног, и это было спасением: в изнеможении не думается, не помнится, не болит.
— Федь, — позвала она однажды вечером, когда они сидели у печи, дожевывая пресную кашу. — Ты как?
— Нормально, — ответил он, не поднимая глаз.
— Врёшь.
— А ты не лезь.
Алена замолчала. Обида кольнула — не за себя, за него. Она знала, что Федька гордый. Что он не умеет просить помощи, даже когда она нужна. Что он привык быть старшим, защитником, и теперь, когда дед ушёл, ему казалось, что вся тяжесть легла на него одного.
Она подошла, села рядом на лавку — так близко, что плечом касалась его плеча.
— Мы вместе, — сказала она. — Запомни. Я не маленькая. Я не сломаюсь. И ты не ломайся.
Федька поднял глаза. В них была такая тоска, что Алене стало не по себе.
— Я боюсь, — сказал он вдруг, тихо, почти шёпотом. — За тебя боюсь. Если со мной что случится — ты одна останешься.
— Не останусь.
— А кто?
— Тайга. Ты сам знаешь. Тайга не бросает.
Он помолчал. Потом обнял её — неловко, по-братски, но с такой силой, что у неё хрустнули позвонки.
— Дурочка ты, — сказал он в её макушку. — Тайга — это лес. А человеку человек нужен.
— Ты мне нужен, — ответила Алена, уткнувшись носом в его ватник, пропахший дымом и хвоей.
— И я тебе нужна.
Больше они не говорили. Сидели так, пока не догорела лучина. Потом Федька отпустил её, встал, бросил в печь полешко.
— Спать пора, — сказал он. — Завтра рыбу чистить.
— Спи, — кивнула Алена.
Но этой ночью она опять не спала. Лежала на своей лежанке, смотрела в потолок и думала. О том, что он сказал: «Человеку человек нужен». О том, что она не представляет своей жизни без него. О том, что его руки, его голос, его улыбка — стали такими же родными, как отцов ружьё, как материна фуфайка, как этот дом.
Она любила его. По-настоящему, по-бабьи, той любовью, о которой читала в книгах — единственных, что нашлись у деда в сундуке. И боялась себе в этом признаться. Потому что любовь — это слабость. А в тайге слабым не место.
Но сердцу не прикажешь.
******
Осень выдалась ранняя. Уже в конце августа ударили заморозки, трава по утрам седела от инея, а по ночам вода в ведрах замерзала. Федька сказал: «Надо готовить запасы. Мяса у нас мало. Я пойду на медведя».
— На медведя? — Алена даже поперхнулась чаем.
— Ты с ума сошёл?
— Не сошёл. Дед учил. Медведь осенью жирный, шкура густая. Продадим в посёлке, купим крупы, соли, патронов.
— А если он тебя?
— Не убьёт.
Он ушёл на три дня. Алена осталась одна — впервые после того побега. И поняла, что боится. Не волков, не холода, не одиночества. Боится потерять его. Того единственного, кто остался у неё в этом мире.
Она молилась. Не иконам — тайге. Выходила на крыльцо по ночам, смотрела на звёзды и шептала:
— Верни его. Пожалуйста. Ты уже взяла отца. Ты взяла деда.
Не бери его. Не оставляй меня одну.
Она не спала, почти не ела, работала как заведённая — лишь бы не сойти с ума от ожидания. Чистила печь, перебирала крупу, штопала Федькину рубаху, которую он порвал на охоте. И всё время прислушивалась — не стукнет ли дверь, не скрипнут ли шаги.
На третью ночь, под утро, она услышала шаги.
Алена выбежала босиком, не накинув фуфайку. Федька стоял во дворе, у крыльца — уставший, грязный, с окровавленным рукавом. За плечами — огромная медвежья туша, которую он волок на верёвке.
— Живой, — выдохнула Алена и бросилась к нему. Обхватила за шею, прижалась, зарыдала — в первый раз на людях, при нём.
— Тише, тише, — Федька гладил её по спине здоровой рукой (вторая была перевязана тряпкой, пропитанной кровью). — Живой я. Медведя принёс. Большой, килограммов под двести. Будет нам мясо на зиму.
— Мне не надо мяса, — всхлипывала Алена.
— Мне ты нужен.
Федька замер. Потом осторожно, боясь испачкать её кровью, отстранил от себя, заглянул в глаза.
— Что ты сказала?
— Ты нужен мне, — повторила она, не вытирая слёз.
— Я не могу без тебя. Понимаешь?
Не могу.
Он смотрел на неё долго. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.
— И я без тебя не могу, — сказал он. — Только боялся признаться. Думал, мала ты ещё.
— Мне шестнадцать, — сказала Алена. — Мать в шестнадцать уже меня родила.
— Знаю. — Он взял её лицо в свои широкие, шершавые ладони, вытер большими пальцами слёзы.
— Алена, я люблю тебя. С первого дня люблю.
Когда ты голая на валуне сидела и на меня с ножом кинулась.
— Я не кидалась, — всхлипнула она, смеясь сквозь слёзы.
— Кидалась. И я понял — моя женщина.
Другая такой не будет.
Он поцеловал её. Первый раз — робко, почти невесомо, как целуют икону. Второй — крепче, увереннее. И в этом поцелуе была вся тайга — и холод, и тепло, и ветер, и тишина, и обещание вечности.
— Пойдём в избу, — сказал он, оторвавшись. — Холодно. И мясо надо разделать, пока не пропало.
— Пойдём, — кивнула она.
И они пошли — вместе, как ходили всегда. Но уже другими. Не просто друзьями, не просто помощниками. А чем-то одним — двумя половинками одного целого.
******
Свадьбу сыграли в ноябре, когда выпал первый снег и река встала.
Гостей было немного — двое охотников с дальних заимок, старый геолог, что жил в посёлке, да Танька.
Танька — та самая, подруга детдомовская. Алена отыскала её через геолога, послала весточку. И Танька пришла — пешком через тайгу, с рюкзаком за плечами, похудевшая, повзрослевшая, но всё с теми же весёлыми глазами.
— А я говорила, что мы встретимся, — сказала она, обнимая Алену. — Ты помнишь?
— Помню, — ответила Алена, и они обе заплакали.
Федька смотрел на них, улыбался, потом вмешался:
— Хватит реветь. У нас дело.
Дело было простым: посидеть, выпить (самогона, настоящего, дедова рецепта), поесть (медвежатины, солёных грибов, пирогов с черемухой) и объявить их мужем и женой.
Объявлять было некому — церкви в тайге нет. Но геолог, дядя Коля, был когда-то парторгом, умел говорить красиво. Он взял слово, поднял гранёный стакан.
— Дорогие наши, — сказал он. — Мы не в ЗАГСе, не в церкви. Но это не важно. Важно, что вы друг друга нашли. Тайга — она большая, злая, глухая. А вы — маленькие, но друг у друга есть. И это, братцы, счастье. Настоящее, не купленное. Давайте выпьем за вас. Горько!
— Горько! — закричали гости, и Танька заплакала снова.
Федька поцеловал Алену — при всех, не стесняясь.
А она обняла его за шею и почувствовала, как всё встало на свои места. В первый раз за всю жизнь — всё правильно. Всё так, как надо.
*****
После свадьбы они стали жить как настоящая семья.
Федька строил дом — новый, просторный, рядом со старым.
Он говорил: «В старой избе тесно, нам с тобой и ребёнку места мало». Алена сначала отмахивалась — какой ребёнок, рано ещё. Но в глубине души ждала.
Любовь их была не громкой, не показной.
Она проявлялась в мелочах: в том, как Федька поправлял ей платок, когда она выходила на мороз. В том, как Алена варила ему самый большой кусок мяса. В том, как они молчали вместе вечерами — и молчание не давило, а грело.
Иногда они ссорились. Сильно — до хлопанья дверью, до обидных слов, которые потом вспоминали с болью.
Однажды Федька ушёл в лес после ссоры и не вернулся к ночи — Алена прождала до утра, думая , не повесился ли?
Вернулся под утро, молча разул её замерзшие ноги, сунул в валенки сухие портянки.
— Дурак ты, — сказала она.
— Дурак, — согласился он. — Прости.
— И ты меня прости.
Они мирились быстро — потому что знали: жизнь коротка. Каждый их день мог стать последним. Завтра медведь, завтра мороз, завтра пуля или камнепад. Нельзя уходить в лес, не помирившись. Нельзя засыпать в злобе.
Алена учила его грамоте дальше — теперь уже по книгам, которые приносил геолог. Федька читал вслух по вечерам — сначала по слогам, потом всё беглее. Они смеялись над ошибками, и это тоже было частью их любви.
****
Ребёнок родился в июле, в самую жаркую пору.
Алена знала, что беременна, ещё с ноября — когда перестала есть солёное и её тошнило по утрам. Федька заметил раньше неё — как-то посмотрел на неё, на живот, и спросил:
— Ты не одна?
— Не одна, — ответила она, улыбнувшись.
Он обнял её так бережно, будто она была хрустальной.
— Сын будет, — сказал он. — Я знаю.
— Дочь, — возразила Алена.
— Спорим?
— Давай.
Спорить не пришлось — родилась девочка. Крупная, темноволосая, с Федькиными веснушками и Алены глазами — серыми, огромными, в которых отражалось всё небо.
Роды были тяжёлыми.
Танька пришла помогать — она к тому времени перебралась жить в соседнюю избу, бросив детдом навсегда. Всю ночь Алена металась на постели, стискивая зубы, чтобы не кричать. Федька сидел за дверью, не смея войти.
Только сжимал и разжимал кулаки.
— Тужься, — командовала Танька. — Ещё раз. Ещё.
Алена тужилась, плакала, звала мать, которую не помнила, отца, которого уже не было. И вдруг — крик. Тонкий, звонкий, требовательный.
— Дочка, — сказала Танька, вытирая младенца. — Красавица.
Она вынесла свёрток Федьке. Он взял девочку на руки — огромный, лохматый, с мокрым от слёз лицом, — и заплакал
. Не стесняясь, в голос.
— Ксения, — сказал он, глядя на Алену.
— Назовём Ксюшей.
Алена кивнула, устало улыбнулась и провалилась в сон.
****
Ксюша росла крепкой, таёжной — кричала мало, спала много, сосала грудь жадно. Федька души в ней не чаял — часами мог сидеть, глядя, как дочка спит, шевеля губами во сне.
Алена смеялась: «Отойди, засмотришь».
— Не могу отойти, — отвечал он. — Она — моя кровь. Наша кровь.
Алена понимала. Глядя на Ксюшу, она видела себя — маленькую, потерянную, но спасённую. Своей жизнью, своей любовью
. И давала себе слово: эта девочка никогда не узнает, что такое детдом. Что такое чужие руки и кабинет с кушеткой.
Что такое быть одной.
Она будет расти в тайге — свободной, сильной, любимой.
Однажды вечером, когда Ксюша уснула в люльке, подвешенной к потолку, Федька обнял Алену и сказал:
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что ты пришла. В мою жизнь. В тайгу. Что не сбежала тогда, в первый день.
Алена положила голову ему на плечо.
— А я и не собиралась сбегать, — сказала она. — Я сразу поняла: ты — мой. Навсегда.
— Навсегда, — повторил он и поцеловал её в макушку.
За окном шумела Тунгуска, в лесу ухал филин, и звёзды сияли так ярко, как будто сам Бог смотрел на них и улыбался.
Они были одним целым. Неразлучными. Навсегда.
******
Спустя пятнадцать лет Алена сидела на крыльце нового дома, который Федька отстроил заново — просторный, из толстых лиственничных брёвен, с резными наличниками и высокой трубой.
Ксюша — уже не крошка, а семилетняя девчушка — возилась в огороде, выпалывая сорняки и напевая что-то себе под нос.
Было утро. Солнце только поднималось из-за сопки, красило небо в розовое и золотое, и роса блестела на траве, как рассыпанное серебро.
Алена смотрела на дочь и думала о том, как сама была в её возрасте. Тайга, изба, отец, который ушёл и не вернулся. Детдом. Чужие руки. Шоколад, который пах болью.
Ксюша никогда не узнает этого.
Она будет расти в любви, в тепле, в безопасности. Федька каждое утро подбрасывал её к потолку, и она визжала от восторга. Алена шьёт ей платья из ситца, который выменивает у геологов на рыбу и грибы. Они живут своей, отдельной, таёжной жизнью — и этой жизни не коснулась та тень, что тянулась за Аленой много лет.
Но тень не исчезла. Она ждала.
*****
Всё началось с письма.
Его принёс старый геолог Иван Петрович, который раз в год навещал их зимовье, привозил газеты, соль, спички и новости из большой земли. Письмо было заказное, в плотном конверте, с печатью — Алена таких раньше не видела.
— Тебе, — сказал Иван Петрович, протягивая конверт. — Из города. От какой-то… правозащитницы, что ли.
Алена разорвала конверт. Внутри оказалось два листа — машинопись, казённая, с шапкой. Она пробежала глазами первую строку — и сердце её пропустило удар.
«Уважаемая Алена Сергеевна! В связи с возбуждением уголовного дела в отношении бывшего руководства детского дома Верхней Тунгуски…»
Она не читала дальше. Выронила письмо, вышла на крыльцо, села на ступеньки.
Федька увидел — подошёл, положил руку на плечо.
— Что случилось? Плохие вести?
— Не знаю, — сказала Алена. — Не знаю, плохие или хорошие.
Он поднял письмо, прочитал сам. Помолчал.
— Значит, нашли всё-таки.
— Нашли.
— Ты этого хотела?
Алена посмотрела на лес, на реку, на небо. Вспомнила те ночи, когда она не спала, сжимая в кулаке зелёный камешек. Вспомнила Настю — беленькую, с хвостиками, которая спросила: «Почему ты такая грустная?» Вспомнила Таньку, которая научила её терпеть и молчать.
— Хотела, — сказала она. — Всю жизнь хотела.
Через месяц Алена поехала в город.
Она не была в Верхней Тунгуске с тех пор, как сбежала.
Федька отвёз её на лодке — молча, сосредоточенно, только иногда поглядывал на неё с тревогой.
Ксюшу оставили с соседкой.
Город изменился. Появились новые дома, дорога стала асфальтированной, магазинов прибавилось. Детдом — тот самый, из красного кирпича, — стоял на месте, но окна его были заколочены, двор зарос бурьяном, и на воротах висел замёрзший замок. Закрыли. И правильно.
Следователь ждал её в здании прокуратуры — молодой, лет тридцати, с умными, усталыми глазами. Представился — майор Соколов. Предложил чаю, присел напротив.
— Вы Алена? Серегина? — спросил он, хотя знал, конечно.
— Да.
— Я читал ваше заявление. То, что вы написали… — он запнулся, подбирая слова. — Оно помогло. Очень помогло. Без вас бы мы не раскопали и половины.
Алена молчала. Она помнила, как писала то заявление — через десять лет после побега, когда Танька нашла её, передала весточку: «Дело завели. Нужны свидетели». Она писала ночью, при свете керосиновой лампы, и рука дрожала. Не от страха — от ярости, которая копилась все эти годы.
— Расскажите, что известно, — попросила она.
Майор Соколов разложил на столе папку — толстую, в несколько сантиметров, с грифом «Секретно».
— Началось всё с того, что одна из бывших воспитанниц, ваша подруга… Татьяна, кажется? — она пришла в полицию пять лет назад. Заявила о систематических сексуальных преступлениях в отношении несовершеннолетних, совершавшихся на территории детдома. Её сначала не приняли — сказали, сроки давности, нет доказательств. Но она не отстала. Ходила по инстанциям, писала в прокуратуру, в Следственный комитет, даже в Москву.
В итоге дело всё-таки возбудили.
— Танька, — тихо сказала Алена. — Молодец.
— Она одна из немногих, кто не побоялась. Большинство бывших воспитанников отказались давать показания. Боялись, стыдились, не хотели вспоминать. Вы — одна из тех, кто согласился. Ваши показания стали ключевыми.
— Что с Верой Петровной? — спросила Алена. — С директором?
Майор перелистнул несколько страниц.
— Осуждена. По ч. 1 ст. 293 УК РФ — халатность, повлекшая существенное нарушение прав граждан. Суд установил, что она достоверно знала о совершении насильственных действий сексуального характера в отношении воспитанников, но не приняла никаких мер к защите детей и не сообщила о произошедшем в правоохранительные органы. Четыре года колонии общего режима.
— Четыре года, — повторила Алена. — За то, что по её вине страдали дети. Годами.
— Закон есть закон, — следователь развёл руками. — Халатность — не самая тяжкая статья. Но её уволили, конечно. И лишили права заниматься педагогической деятельностью.
— А те, кто приходил? — Алена сжала край стола. — Мужчины. Бородатый, лысый, рыжий с золотым зубом.
Их нашли?
Майор помолчал. Снял очки, протёр их платком.
— Одного нашли. Лысого. Установили личность — бывший сотрудник районной администрации, Валентин Григорьевич Сорокин. Он проходил по нескольким эпизодам, и ваши показания стали основными. Его приговорили к двенадцати годам колонии строгого режима по ст. 132 УК РФ (насильственные действия сексуального характера в отношении несовершеннолетних). Остальные… — он запнулся. — Остальные либо умерли, либо не дожили до приговора. Второй бородатый — его установили, но он скончался пять лет назад. Третий — рыжий, с которым вы также указали его приметы — это оказался тот самый начальник лесхоза, что орудовал в тех краях, он пропал без вести, когда началась проверка.
Алена закрыла глаза. Двенадцать лет. Живые. Мёртвые. Пропавшие. Не все получили по заслугам, но хотя бы кто-то ответил.
— А пособники? — спросила она. — Те, кто закрывал глаза, кто приводил детей? Зойка? Воспитатели?
— Заместитель директора детдома тоже осуждена — она получила шесть лет за соучастие. Что касается Зои… — майор заглянул в бумаги. — Она умерла. Передозировка, лет десять назад. Не дожила.
Алена молчала. Зойка, которая привела её тогда в кабинет. Четырнадцатилетняя девочка, которая сама была жертвой, но стала палачом для других
. Алена не знала, жалеть её или ненавидеть.
— Ещё кое-что, — добавил следователь. — Мы установили личность вашего отца. Сергея Серегина. Он числился пропавшим без вести, но в ходе расследования нашли место, где предположительно… ну, где он погиб. Тело не удалось идентифицировать полностью, но вы можете получить свидетельство о смерти.
Для оформления наследства.
Алена покачала головой.
— Не надо. Я и так знаю, что он умер. И дом мне не нужен — у меня есть дом.
Она встала. Поблагодарила следователя. И вышла на улицу, где её ждал Федька — молчаливый, надёжный, как сама тайга.
Домой они вернулись только через три дня. Всю дорогу Алена молчала, смотрела на воду и вспоминала. Федька не приставал с вопросами — знал, что она сама заговорит, когда будет готова.
Заговорила она уже в избе, вечером, когда Ксюша уснула и они остались вдвоём у печи.
— Знаешь, — сказала Алена, глядя на огонь. — Я думала, когда наступит этот день, я обрадуюсь. Возрадуюсь. Будет легко и свободно.
— И что?
— А ничего. Не легко. И не свободно. Словно внутри что-то оторвали — и оставили пустоту. Может, это та боль, которую я носила в себе пятнадцать лет.
И теперь она кончилась, и я не знаю, что с этим делать.
Федька подошёл, сел рядом, обнял за плечи.
— А ты просто живи. Как жила. Расти дочку, люби мужа, топи печь. Боль уйдёт. Не сразу, но уйдёт.
А злость оставь тем, кто её заслужил.
— Ты мудрый, — сказала Алена, улыбнувшись в первый раз за долгое время.
— Тайга научила, — ответил Федька. — А дед. Царство ему небесное.
Они сидели так долго, глядя, как догорают угли в печи. За окном шумела Тунгуска, ветер шевелил ветви старой пихты, и где-то далеко-далеко, на перевале, выл волк. Но Алене не было страшно. Она была дома.
****
Прошло ещё два года.
Алена больше не ездила в город. Не хотела. Не нуждалась. Танька приезжала сама — они сидели на крыльце, пили чай с мёдом и вспоминали прошлое, уже без боли, почти спокойно. Танька вышла замуж, родила сына, жила в соседней деревне, работала фельдшером. Она тоже нашла своё место в мире.
Однажды летом в тайгу пришла незнакомая женщина. Молодая, лет двадцати пяти, в хорошей одежде, с добрым, но растерянным лицом. Спросила Алену.
— Вы Алена Серегина? — спросила она, когда Алена вышла на крыльцо.
— Да. А вы кто?
Женщина назвалась — Надежда. Она была журналисткой, писала статью о преступлениях в детских домах. Кто-то из бывших воспитанников дал ей адрес.
— Я хотела бы поговорить с вами, — сказала она. — Если можно.
Алена посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.
— Заходите. Чай будете?
Они проговорили несколько часов. Алена рассказывала — не всё, но многое. О детдоме. О кабинете. О шоколаде, который давали за боль. О Таньке, которая научила её терпеть. О Насте, беленькой девочке с хвостиками, которую она не смогла спасти, но не забыла.
— Что стало с Настей? — спросила журналистка.
— Выросла, — сказала Алена. — Уехала. Я не знаю, где она сейчас. Не искала.
Боялась, что она меня не простит.
— За что?
— За то, что не увела её тогда. За то, что стояла в коридоре и смотрела, как её ведут в кабинет.
— Вам было восемь лет, — мягко сказала Надежда. — Вы не могли ничего изменить.
— Знаю, — ответила Алена. — Но сердцу не объяснишь.
Журналистка уехала на следующий день. Статья вышла через месяц. Алена её не читала — не хотела. Федька прочитал, сказал: «Хорошо написано. По-честному». И закрыл тему.
Справедливость — странная вещь. Она не стирает прошлое. Она не возвращает отца, не вычёркивает те ночи в кабинете, не заживляет шрамы, которые остаются внутри. Но она даёт что-то другое — ощущение, что мир не сломан до конца. Что зло не остаётся безнаказанным. Что есть сила, которая восстанавливает равновесие, пусть и не сразу.
Вера Петровна отбывала свой срок в колонии общего режима. Говорят, она писала жалобы, просила о помиловании, клялась, что не знала, что не видела, что просто выполняла работу. Ей не поверили. Слишком много свидетельств было против неё. Слишком много детей, которые не спали по ночам — как Алена, как Танька, как многие другие.
Лысый, Валентин Григорьевич, умер в колонии — через три года после приговора. Сердце не выдержало. Алена узнала об этом случайно, от того же Ивана Петровича. Почувствовала ли она облегчение? Наверное. Но не радость.
— Зря ты так переживаешь, — сказал Федька, видя её печаль. — Он не стоит того, чтобы ты о нём думала.
— Я не о нём, — ответила Алена. — Я о себе. О том, какая я была — маленькая, напуганная, беспомощная. Я хочу, чтобы она — та Алена — знала: я отомстила за неё. Я выжила. Я выросла. Я сильная.
— Она знает, — сказал Федька. — Потому что она — это ты.
Каждое лето, когда дорога становилась проходимой, Алена ходила на могилу глухарки — туда, под старую пихту. Камень лежал на месте, травой зарос, но Алена находила его безошибочно. С тех пор прошло больше двадцати лет.
Она сидела у камня, смотрела на реку и думала. О матери, которую не помнила, но носила её запах в старой фуфайке. Об отце, который учил её держаться. О деде, который дал ей новый дом. О Федьке, который стал её судьбой. О Ксюше, ради которой стоило жить.
И тихо, одними губами, произносила:
— Спасибо.
Тому, кто наверху. Тайге. Звездам. Жизни.
Она выжила. Она была сильной. Она была человеком — не только потому, что не плакала по пустякам, а потому, что смогла простить. Не забыть — простить. И идти дальше.
А в избе её ждали — чай на столе, Федька с газетой в руках, Ксюша с котёнком на коленях. Ждали, чтобы сказать: «Иди ужинать. Остынет».
И Алена шла.
Конец.